— Григорий Степанович! Проходи сюда. Один я.
Для больного, лежащего в постели, каждый человек — радость.
Кузину же Валерий Сергеевич обрадовался вдвойне. Раз уж он приехал в райцентр, то побывал, конечно, в райкоме, райисполкоме, встречался с председателями, в общем, как говорят лекторы районного масштаба, в курсе последних событий. К тому же для Валерия Сергеевича Кузин — не только председатель, но и человек, в судьбе которого он принимал и принимает горячее участие. И Кузин, очевидно, понимает и ценит это. Вот пришел, счел своим долгом навестить.
Кузин открыл дверь в комнату и, осторожно и необыкновенно высоко подымая обмерзлые сапоги, подошел к кровати.
— Лежишь?
— Да вот приходится… Садись, Григорий Степанович. Как это ты заглянул?
— А почему я не должен? Плохо ты обо мне думаешь, Валерий Сергеевич. Даже обидно.
Валерий Сергеевич смущенно хмыкнул, а Кузин справился, почему он один в доме, и, взяв от стены стул, сел, пригладил ладонью редкие волосы около ушей и на затылке, потом, спохватись, достал из нагрудного кармана пиджака коротенькую расческу в футляре.
— Сердце, значит?.. — Кузин дунул на расческу и вложил ее в футляр.
— Сердце, Степаныч.
— Да… А я, значит, со вчерашнего дня тут околачиваюсь. Побыл в райкоме. Ковалева встретил. Пообедали с ним, и домой навострился. Э, думаю, негоже, чтобы больного не проведать.
Хвоеву не терпелось узнать новости.
— Как там, Степаныч? Ковалев что говорит? Плохо у него?
— Да нет, не жаловался. Я вот насчет семян хотел.
— Подожди, Григорий Степанович. Чуть легче станет — приеду. Разберемся… Как Ермилов?
— А что, Валерий Сергеевич, я вот чем больше к нему приглядываюсь, тем больше диву даюсь. Такие чудаки очень нужны для жизни. Без них просто невозможно. В любом деле они незаменимы. Вот мой Ермилов не только там что — о еде забывает. Иной раз жалко смотреть — еле ноги волочит. Спрашиваю: «Обедал?» Он глядит на меня и молчит. А по глазам видно — мысли его далеко, чего-то додумывает. Я свое твержу: «Сергей, ты ел или не ел сегодня? Ведь уж вечер». А он так сердито: «Не знаю, не помню! Да и не в этом суть». Затащу его к себе, подморгну старухе. Та что есть в печке — все на стол мечет: А он то книгу с этажерки схватит, то в блокнот что-то пишет. Вскоре после твоего последнего приезда перевел его на другую квартиру. К бабенке пристроил. Разведенка, молодая, смачная. Мальчишка у нее лет двух. Думаю, пригреется… Да где там! Бабенка как-то даже обиду выразила. Подсунул, говорит, какое-то чучело, никаких чувств нет в нем.
Хвоев заулыбался.
— Холостой выстрел получился?
— Холостой… — Кузин хохотнул, хлопнул ладонью себе по колену. — А все одно, Валерий Сергеевич, оженю, чтобы он осел у нас насовсем.
Улыбка сошла с губ Хвоева.
— Это хорошо, Степаныч, что ты так. О таких людях надо заботиться.
Кузин смущенно крутнул головой и подумал: «Ишь как подъезжает… Будешь заботиться, если нагонял за него. Оно следовало, конешно».
— Только ты, Степаныч, не перехлестни. Племя одержимых бесхитростное. Значит, и с ними надо без хитростей. А то напялишь на человека такой хомут… Время придет — он сам найдет себе пару. Жена ведь — это не только обед или ужин.
— Нет, Валерий Сергеевич, я аккуратно, с разбором. А самому ему ни в какую не ожениться, право слово… Если бы вот Клавку, Марфы Сидоровны дочку. Очень подошла бы. — Кузин засунул руку в карман пиджака, чтобы достать банку с махоркой, но покосился на Валерия Сергеевича и не достал.
— Я вот Ковалева в гости к себе позвал, силоса хочу немножко одолжить ему.
— Силоса? — от удивления Хвоев приподнялся на локте. — Откуда у тебя лишний силос?
Кузин замялся, опустил глаза.
— Да не то чтобы лишний, но поделюсь.
— Ох, Степаныч, Степаныч! — Хвоев с шутливой укоризной покачал головой. — Много в тебе мужицкой хитрости.
— Да как на собаке блох! На то он, Валерий Сергеевич, и человек, чтобы ум и хитрость иметь. Зверь вон, лиса, к примеру, и та не лишена хитрости. Иль медведь…
— А вот если бы райком предложил… ведь заартачился бы. Сказал бы — нет.
— Может, и заартачился бы, — согласился Кузин.
Он глянул на стенные часы и встал, переступил, как гусак, с ноги на ногу, зашел за стул, положил на спинку руки, большие, с толстыми грубыми пальцами.
— Пора мне, Сергеевич. Ехать не ближний свет. Поправляйся поскорей. Мед не пробовал? Польза от него всему организму. И сердцу, и желудку — всему. А что тебе врачи? Врачи, они тоже… Раньше всякие народные средства начисто отметали. Дескать, темнота, суеверие, а мы по науке. А не поймут того, что еще до науки люди от болезней себя избавляли. Нет, ты попробуй мед. Значит, три раза в день по столовой ложке. Перед едой. Пропустишь ложку и водой запьешь. Не бойся, вреда не случится, а польза определенная. Мед-то есть?