Петр Фомич глянул на дочь. Та засмеялась, легла подбородком на плечо отца.
— Ладно подмазываться, — Петр Фомич улыбнулся.
— Пап, у тебя Гвоздин работает. Как ты его считаешь?
— Вот всегда так… — В голосе Петра Фомича опять недовольство. — Ты ей одно, она — другое.
— Нет, папа, это одно и то же.
Грузно повернувшись на стуле, он пристально посмотрел на дочь.
— Он ничего. Старается. Не все получается, но старается.
— Пап, ты ведь хорошо к нему относишься?
— Я?
— Да, папа, ты хорошо относишься. — Дочь с лукавой усмешкой погрозила отцу пальчиком: — Не забудь, папа.
Петр Фомич встал, наглухо застегнул перед зеркалом китель, поправил воротник.
— Это как же понять? Кухарка женится, что ли? — Петр Фомич ободряюще хлопнул дочь по спине. — Ну давай, действуй. Только матери не проболтнись. Сочтет такое… — Грачев задумался, вспоминая нужное слово. Вспомнив, улыбнулся: — Сочтет ненравственным. Оно так, пожалуй, и есть, но ведь тебе больше ничего не остается.
Глава восьмая
Шесть лет спустя Геннадий Васильевич снова ночевал у Кузина.
Его положили в горнице, большой квадратной комнате о трех окнах, на том самом диване, на котором ночевал он тогда. Вначале, как только погасили свет, он пытался заснуть, но скоро понял, что не может. Он лежал с открытыми глазами и думал. Стоит чуть шевельнуться, глубоко вздохнуть — диван отзывался кряхтеньем и жалобными стонами.
В окна, как и шесть лет назад, заглядывала луна. Заглядывала равнодушно, точно ее обязали свыше. Жидкий мертвенный свет проливался между листвой цветов на холодный пол. Цветов было много, как и там, в Шебавине. А вот книг он тогда не заметил. Теперь они стоят плотной шеренгой на этажерке, лежат вон на углу стола, на подоконнике. И радиоприемника, кажется, не было: обходились репродуктором.
Шесть лет — срок немалый! — многое изменили. Тогда он лежал на этом диване, полный всяких замыслов и намерений. Энергия кипела и бурлила в нем. Думалось тогда, что он все легко выправит и наладит. И он старался. Жилые дома, коровники, кошары, денежная оплата труда — все это объединило колхозников, окрылило их. Но кормовая база остается неустойчивой. А без этого, как на стреноженном коне, не поскачешь. Сколько лет он бьется с кукурузой. Но тут ведь не как в степях: выдастся год — уродит, а то совсем пусто. А здесь вот, у Григория Степановича, кажется, неплохо выходит. Если новый сорт кукурузы действительно такой, как говорит Ермилов, горные колхозы и совхозы прочно встанут на ноги. Не сразу, конечно, но встанут. Ермилов, по всему видать, — человек необыкновенный, просто талант. Где его только старик выкопал?
Изменился Кузин. Изменился так, что нынешний Кузин почти совсем не похож на прежнего. И откуда что взялось? Забота о людях, смекалка, инициатива. А говорит! Прямо доморощенный философ. Раньше все рывком, со злом…
Геннадию Васильевичу после сытного угощения у Кузиных захотелось пить. Он слегка повернулся — из-под бока вырвалась диванная пружина, загудела шмелем.
Ковалев долго шарил в кухне, стараясь найти воду. Включил свет. Попил и присел на широкую лавку. И сейчас же слегка скрипнула дверь боковушки — появился Григорий Степанович, в исподнем, в руке железная банка из-под зубного порошка, газета, спички.
— Не спится?
— Никак что-то.
— На новом месте. Я тоже не могу, когда на новом. — Григорий Степанович положил на стол табак, снял с плиты пимы, свои и Ковалева, нашел на вешалке полушубок и фуфайку. — Накинь, чтобы не застыть. — Сам набросил на плечи фуфайку. — На здоровье еще не в обиде?
— По-всякому бывает.
— У меня тоже по-всякому. Иной раз зачнет ломать всего. Ну, старуха втупорож баню раскочегаривает. Тут у меня по-белому. Пару навалом. Хочешь — завтра можно испытать. Теперь, поди, привык париться? В нашей сельской жизни без пару нельзя. Сергея вот никак не могу приучить, хлюпкий на это дело.
Ковалев от бани отказался — завтра надо непременно быть дома.
— Я вот не раз думал: какой-нибудь пень, никому не нужный, живет столько, аж всем глаза намозолит. — Кузин открыл банку, краска которой от долгого ношения в карманах вся стерлась, и только по краям, у самых ободков, кое-где голубело. — А такие, как Сергей, смотришь — сковырнулся. И не удивительно — они ведь бескорыстные, к себе никакого внимания не имеют, вовремя не поест, не отдохнет, сколь положено. Думаешь, он теперь спит? Как бы не так! Сидит в своем кабинете. Лабораторией его называет.
Ковалев отметил про себя, что тогда в чайной Григорий Степанович говорил «коклета», «шмицель», а вот «лаборатория», слово куда более трудное, произнес правильно.