— Ну как самочувствие, Коля?
— Да ничего, понимаешь, хорошо. Садись, Клава.
Клава прислонила к тумбочке туго набитую хозяйственную сумку, взяла стул, села.
— Ну, как там? Ох, и надоело, понимаешь, валяться!
Кольке кажется, что в белом халате и голубой шелковой косынке Клава еще красивей, нежней. Вот так бы и смотрел, глаз не отводил. А девушке неудобно от его неотступного, жаркого взгляда. Она, потупясь, смущенно двигается на стуле, кладет на лоб Кольки ладонь.
— Температуры нет?
— Давно нет.
— Сегодня Ермилов приезжал, от Григория Степановича, из «Восхода», — сыплет скороговоркой Клава. — Кукуруза, говорит, будет. Новый сорт… Хорошо, если уродится. Правда, Коля?
— Правда. — Колька придавливает своей ладонью ладонь Клавы, прижимается к ней губами. Клава видит, что Кольке сейчас очень приятно, а ей вот только неловко. Но она руки не отнимает. Она с удивлением думает о Кольке. Вот он на вид самый обыкновенный, такой, как все, а в самом деле необыкновенный. О нем вон даже в центральной газете написали. И стоит! Клава не раз пыталась мысленно поставить себя на место Кольки — и ей становилось так страшно, что дрожь всю прохватывала. Она там со страху сразу умерла бы. Складышем победить такого зверя!
— Да как же ты, Коля, сумел? — спросила Клава в тот день, когда Бабах привез его в больницу.
— Поневоле сумеешь… Я не сумел бы, так он…
Колька, конечно, герой. Самый настоящий. И хорошо, что он такой скромный, обыкновенный.
— Мама привет тебе передала.
— Спасибо. Ей тоже передавай.
— Она вот тут курочку зажарила. — Клава берется за сумку.
— Ну к чему? — конфузится Колька. — Не надо! Сами… У меня и так вон полна тумбочка. Сестра даже замечание сделала.
— Ешь, чтобы не залеживалось. А маму не обижай. У нее ведь свои порядки. Она, может, и не решилась бы, если бы эта рябенькая не перестала нестись. В наказание…
— Ну, раз так — я продолжу наказание рябенькой.
Они смеются. Кольке очень хорошо. Он даже забыл про свои раны и про закованную в гипс сломанную ключицу. А Клава достает из сумки газетный сверток, потом книгу.
— Чтобы не скучал. «Повесть о жизни» Паустовского. Не читал?
— Нет.
— Замечательная. Вот читаешь, будто хорошую музыку слушаешь. Как-то все прозрачно, нежно и немного грустно.
Неожиданно в палату заходит Татьяна Власьевна. Руки в карманах накрахмаленного халата идеальной белизны, непокрытую голову держит прямо, даже чуть откинула, будто ее тянет назад тугой узел косы. И, очевидно, поэтому Татьяна Власьевна кажется гордой, неподступной.
— Здравствуйте! — Клава, вся вспыхнув, поспешно встает, напоминая школьницу.
— Сиди ты, сиди! — Татьяна Власьевна кладет на плечо девушки узкую красивую ладонь, заглядывает в лицо, переводит взгляд на Кольку, — Горюете, что до свадьбы не зажило? Ничего… Успеете, наживетесь.
— Это, конечно, успеем, — Колька, весь млея, смотрит на Клаву: так я, мол, говорю? А Клаве почему-то неудобно. Опустив глаза, она говорит:
— Мне пора. — И, будто спохватясь, поспешно добавляет: — Я завтра приду.
Возвращаясь домой, Клава около чайной встретила Эркелей.
— Клава! Клавдь Василивна! — закричала та из кузова только что лихо подкатившей к чайной машины.
Клава приостановилась, стараясь понять, кто и откуда ее зовет, а Эркелей, с хозяйственной сумкой в руке, ловко перемахнув борт, догнала ее и затараторила, словно повела пулеметный огонь.
Клава, занятая своими мыслями, с трудом понимала подругу. Оказывается, Эркелей вернулась из совхоза. Доярки сказали, что в тамошнем магазине хорошие шерстяные кофты. Вот и ездила. Последнюю ухватила.
— Посмотришь?
Клава не успела еще ничего ответить, как Эркелей, подхватив ее под руку, подвела к лавочке у ворот.
— Садись.
И сама села рядом, открывая сумку.
— Вот, гляди! — Эркелей подняла оранжевую мохнатую кофту за плечи, приложила к себе. — Идет?
— Да ничего будто… Яркая, по моде.
Эркелей, не замечая равнодушия Клавы к ее покупке, довольно улыбалась.
— Вот надену на твою свадьбу, пусть все глаза пялят. Да, чуть не забыла! Выхожу это я из магазина, а он идет.
— Кто — он?
— Игорь! Кто же еще? Руку подал, а сам какой-то сумный. Как вы, говорит, там живете? Давно не был в Шебавино. А я ему: «Ничего… Вот свадьбу сыграем, как жених поправится».
Клава вскочила с лавки.
— Ты что? — удивилась Эркелей.
— Да так… Говорить, что ли, больше не о чем? Трясут и трясут! Надоело!.. Пошли!