— Напрасное утешение! Ведь известно — зачислять будут с шестнадцатью, а не с пятнадцатью баллами. — Лицо Игоря дрогнуло.
Разговор больше не клеился. Клаве очень хотелось ободрить Игоря, но она не знала, как это сделать. Веских доводов, которые могли бы укрепить веру в то, что его зачислят, не находилось.
Свернув с проспекта, они пошли в тени тополей и остановились около ворот Клавиной квартиры. Клава подала Игорю руку.
— До завтра. Мне кажется, все обойдется. Зачислят. Вместе будем…
— Опять утешаешь. Ладно, Клава, отдыхай… Вот как все получается. Думали, как Юлий Цезарь: приедем, сдадим, поступим… Да… Отдыхай, завтра зайду.
— Буду ждать.
Игорь вернулся на проспект, к трамвайной остановке. Посидел от нечего делать на скамейке. Без особого желания выпил газированной воды. Выходит, отец был прав… А Клава… Что, если узнать, с какими же баллами будут зачислять? Есть надежда или никакой? Ведь скажут? Конечно, должны сказать.
Игорь поспешно направился к институту.
Секретарь приемной комиссии сухо ответила:
— Зачисляем с шестнадцатью баллами.
— И никаких исключений?
— Как посмотрит комиссия.
— Спасибо.
Игорь уже был у дверей, когда женщина окликнула его:
— Молодой человек, вы Гвоздина случайно не знаете?
— Гвоздина? — удивился Игорь. — Я Гвоздин.
— Нет, серьезно? Игорь Гвоздин? Так что же молчите? Я вас с утра ищу. Пойдемте скорее! — Она схватила растерявшегося Игоря за руку и увлекла в коридор. Там, отпустив его, женщина пошла вперед, рассыпая по паркету гулкую дробь каблуков.
В небольшой комнате она сказала:
— Подождите минуточку. Я узнаю… — И осторожно открыла высокую, обитую черным дерматином дверь.
Игорь не успел прийти в себя от неожиданности, как она снова выпорхнула из-за дверей:
— Сергей Борисович приглашает. Заходите.
Игорь переступил порог и остановился на почтительном расстоянии от большого массивного стола, за которым сидел солидный человек с вьющимися, но уже редкими волосами.
— Пожалуйста… Пожалуйста… Ох, какой молодец! Садитесь.
Игорь осторожно опустился на край глубокого кресла, а Сергей Борисович смотрел на него с приветливой улыбкой.
— Я знаком с вашим отцом. Беспокоится Иван Александрович. Два раза звонил. Как успехи?
— Не совсем хорошие. По русскому тройка. Пятнадцать баллов… Пишу я грамотно, а вот устный… Мне кажется, это большого значения не имеет. Правила зоотехнику вряд ли потребуются.
Баталин глянул на Игоря похолодевшими глазами.
— С пятнадцатью баллами не пройдете. И потом, странное у вас понятие… Зоотехник может быть неграмотным?
Игорь молчал.
— Знаете… — Баталин шевельнулся в кресле, его чисто выбритое лицо порозовело. — Иван Александрович очень просил за вас. Вы-то как на это смотрите? Не заговорит совесть, если потесните кого-нибудь? Ведь некрасиво, правда?
— Извините, — жалко пробормотал Игорь. — Я согласен… Очень нехорошо… Я даже спорил с отцом… Извините…
— Куда же вы? Минуточку… — поспешно сказал Сергей Борисович, видя, что Игорь порывается выбежать из кабинета. — Хорошо, что вы все понимаете… Это важно. Вас зачислят.
Игорь не помнил, как вышел из кабинета и как очутился на высоком берегу Оби.
Река грелась под ласковым солнцем. Из-за острова выплыл похожий на дом белый пассажирский пароход. За штабелями бревен, подчеркивая дремотный покой, мерно рокотала самоходная баржа.
Перешагивая через какие-то трубы и толстые ржавые тросы, Игорь спустился к воде и сел в пустую лодку… «Зачислят… Буду учиться вместе с Клавой», — подумал он и тут же, представив, как он стоял в кабинете Баталина, содрогнулся от унижения. Лучше работать в МТС, ходить в мазуте, чем с глупым видом говорить не то, что думаешь, соглашаться, что ты подлец. Противно, невозможно противно…
Мелкие волны, сверкая под солнцем, с мягким шелестом закатывались на песок, чуть слышно плескались о корму лодки. Игорь долго смотрел в подернутую серебристой дымкой водную даль.
Почему-то он вспомнил Катунь, до жалкого маленький плот, стремительно несущийся на каменный лоб Быка, и тех двоих… Они не испугались опасности, не растерялись…
…Утром Игорь проснулся в восемь часов. У печки, зарывшись лицом в подушку, противно храпел Аркадий. Спать не хотелось, но и вставать тоже — ничего не хотелось.