Клава не успела ничего сказать, как пастух сбросил на траву продымленный и прожженный в нескольких местах дождевик, а ватную фуфайку накинул на плечи девушки.
— Садись на коня!
— Спасибо, дедушка, я пойду. Тут ведь близко.
Сенюш проводил Клаву на ферму. Когда в дверях низенькой крытой дерном избушки показалась мать Клавы, он звонко, совсем не по-стариковски крикнул:
— Марфа Сидоровна, принимай дочь! Я спешу сарлыков поить.
Он ловко вскочил на коня и пустил его с места в галоп.
— Мама! — голос у Клавы дрогнул и прервался.
Бледнея, Марфа Сидоровна прислонилась спиной к притолоке. Она, все поняв, сникла, на лице резче проступили морщины.
Из избушки гурьбой выскочили доярки. Эркелей, стройная, красивая, с черными блестящими глазами, бросилась со всех ног к девушке и расцеловала ее.
— Клава, дорогая! Рассказывай, ну, скорей же рассказывай! Там, говорят, дома больше наших гор? Ты в таком доме теперь жить станешь? Вот бы мне побывать в городе.
— Смешная ты, Эркелей. — Клава упорно не поднимала глаз.
— Эркелей! Ну что ты привязалась? — укорила старшая доярка Чинчей. — Побольше бы старалась. Глядишь, и сама бы съездила. Она вон в Москве была.
— Заходи в избу, мокрая вся, простудишься, — угрюмо предложила дочери Марфа Сидоровна.
— А нам пора на дойку, — напомнила Чинчей. — Собирайтесь!
— Такая роса… Я даже не думала… — сказала Клава.
— Надень мое платье, только что сшила, — радостно предложила Эркелей. — Скажешь, хорошо ли.
Эркелей схватила Клаву под руку и повела в избу.
— Ты какая-то сонная. Не выспалась, что ли?
А Клава в это время думала о матери: «Молчит… Лучше бы она отругала».
…После дойки все пили за низким столиком чай. Клава сидела на коротком чурбачке и пила чашку за чашкой. Щеки ее разрумянились, а черные глаза повлажнели. Слушая безумолчную болтовню Эркелей, она порой улыбалась, но, взглянув на мать, сразу мрачнела.
— Язык у тебя, Эркелей, как озорной жеребенок. Места себе не находит, — сказала Чинчей. — Помолчи немного, дай всласть чаю попить.
— Если бы у тебя руки так работали, как язык, — заметила Марфа Сидоровна. — А то руки-то частенько ленятся. Сегодня снова меньше всех надоила.
Эркелей обиженно надула красивые губы, а потом вдруг тряхнула головой и беспечно улыбнулась:
— Я же говорила, что у меня телята слабые. Пусть окрепнут на молоке.
Доярки добродушно заулыбались. К этой красивой девушке здесь относились, как к шаловливому ребенку, многое прощали.
В люльке завозился пятимесячный сынишка Чинчей.
— Эх, не вовремя ты, дорогой, проснулся. — Чинчей вытерла концом фартука раскрасневшееся потное лицо. — Хотела еще выпить.
— Пей, — сказала Марфа Сидоровна, тяжело поднимаясь. — Я забавлю.
Она развернула черноголового скуластого мальчонку, дала ему самодельную погремушку, называемую у алтайцев шах-трах. Чинчей говорила, что этой игрушкой забавлялся еще ее дедушка. Отец дедушки, нанизывая на узкие ремни кости кабарги и тайменя, хотел, чтобы его сын стал охотником и рыбаком. И желание его сбылось. Игрушка перешла к новому поколению, и опять из детей выросли охотники и рыбаки. Да и кем еще могли стать тогда бедные алтайцы? Разве батраками бая? А вот теперь сколько из алтайцев вышло всяких ученых людей! Только ее дочь останется на полдороге… Глаза Марфы Сидоровны затуманились, и она склонилась над ребенком.
Спать легли поздно. Мать с дочерью устроились в телеге на душистом разнотравном сене. Было темно и тихо. Лишь в загоне сытно кряхтели телята да откуда-то из низины доносилось чуть слышное бряканье ботал. Марфа Сидоровна лежала на спине и смотрела в густую синеватую россыпь звезд. Клава нащупала под козьей дохой большую, шершавую ладонь матери и прижала ее к своей щеке. Так она всегда делала в детстве, когда хотела приласкаться и утешить мать.
— Мама, ты молчишь. Я старалась…
— Знаю, дочка, ты старательная, — мать тяжело вздохнула. — Надеялась на тебя… А теперь вроде и жить незачем. Замуж и без меня сумеешь выйти.
— Мама! — Клава подняла голову.
— Ладно, давай спать. Утро вечера мудренее.
Но уснуть Марфа Сидоровна не могла. Смежив веки, она впадала в забытье и вдруг вздрагивала, как от внезапного толчка. Из бездонной глубины неба равнодушно подмигивали звезды, временами надрывным детским голосом вскрикивала сова, брякали боталы. И опять наступала глухая сонная тишина. Казалось, вся жизнь застыла и ночи не будет конца. Марфа Сидоровна ворочалась с боку на бок, а сон все не шел. Вместо него наваливалось прошлое. В памяти женщины вставала вся ее многотрудная жизнь с большими надеждами и маленькими островками радости…