И она пошла, стараясь смотреть только вперед, на дорогу, и не думать об этом черном кустарнике, в котором, может, притаились волки. Чтобы ободрить себя, Клава кашлянула, потом вполголоса запела. Пела хрипло, первое, что пришло на ум. Вскоре сверкнул золотой искрой огонек дежурки. «Вот и дошла… — Клава оборвала песню и облегченно вздохнула. — Надо договориться с Эркелей — ходить вместе».
Как только девушка открыла обросшую куржаком дверь, морозный воздух седыми, похожими на дым клубами ворвался в тепло. Сидевшая около печки с трубкой во рту Чинчей глянула через плечо на Клаву.
— Шибко холодно?
— Да ничего… — Клава сняла варежки и принялась растирать настывшие щеки. Пламя в лампе то и дело вытягивалось, точно намеревалось выскочить из обколотого, закопченного стекла, отчего на потолке и стенах дрожали тени. И невольно казалось, что дрожит весь дом. Зато в печке огонь с веселым гулом беспощадно расправлялся с дровами, накаляя до красноты плиту.
— Такой мороз плохо доить, — бесстрастно, как о чем-то постороннем, сказала Чинчей, не отрывая взгляда от бушевавшего пламени.
Клава, подступая к плите, заглянула в стоявшие на лавке ведра.
— Подоим. Вот только воды надо нагреть. Я принесу. Отогреюсь немного и принесу.
— Прорубь теперь замерзла. Потом принесем, когда светло будет. Ковалев по такому морозу рано не придет.
— Так разве мы для Ковалева все делаем? Интересно!..
Чинчей, будто не слыша Клавы, продолжала с бесстрастным видом сосать трубку.
Зашла Эркелей, села на табурет около плиты, устало откинулась к стене.
— Ох, и спать хочется! Несчастные мы… Вставай каждый день ни свет ни заря.
Аппетитно зевнув, она смежила веки.
Клава, сдерживая раздражение, схватила ведра и вышла, нащупала за дверью пешню.
Когда она поставила на плиту полные ведра, в которых поблескивали ребристые осколки льдинок, Чинчей выбила о пристенок потухшую трубку:
— Пойдемте корм давать.
Эркелей лениво приоткрыла глаза:
— Да подождите вы. Успеем… Подремать не дадут.
— Эркелей, ну и лентяйка ты! — укорила подругу Клава. — Пошли! Коровы голодные.
…Над вершинами гор темноту точно разбавили молоком. В долине тоже заметно посветлело, проступили расплывчатые силуэты строений, деревьев. В селе засветились огни. Коровы жалко ежились, выгибая заиндевелые спины. Увидев доярок, они забеспокоились, некоторые протяжно замычали, а Ласточка, вынырнув из темного угла навеса, смело пошла навстречу Клаве.
— Проголодалась? — Клава похлопала корову по загривку и направилась к яслям, чтобы выгрести из них объедки.
А Чинчей уже несла охапку смешанной с сеном соломы. Толкаясь, коровы жадно набросились на корм. Ласточка тоже попыталась протиснуться к яслям, но пестрая корова угрожающе махнула на нее кривыми рогами, и та сразу отступила, будто жалуясь, посмотрела на Клаву.
— Обижают? Сейчас еще принесем, — девушка заспешила из пригона.
Вчера вечером Клава приняла от старой, ушедшей на отдых доярки двенадцать коров. Из них доились теперь только семь, а остальные ходили в запуске. Ласточку и еще двух первотелок по требованию Ковалева приучили с самого начала доиться без телят. Остальные же четыре старые коровы не подпускали доярку до тех пор, пока не видели около себя теленка. Привязанный к ограде, теленок рвется изо всех сил к вымени. Мать ласкает его языком, а доярка спешит взять молоко, потом пускает теленка. Это и называется дойка с подсосом, метод древний, оставшийся в наследство от кочевой жизни дедов и прадедов. Клава еще вчера, принимая группу, решила во что бы то ни стало избавиться от него.
— Эркелей, к моим коровам не води телят.
— Почему? — удивилась девушка. — Сперва первотелок подоишь? Да?
— Нет, без телят буду доить.
— Да ты что?! Не дадут молока. Только зря намучаешься. Мы уже не раз пробовали… Это же старые коровы. Нет, нет, не получится… Вот посмотришь.
— Посмотрим! — сказала Клава, уверенная в себе.
Она начала с Буланки, коровы спокойной и даже флегматичной. Девушка, щедро награждая Буланку ласковыми эпитетами, привязала ее к яслям, погладила и, сняв варежки, взяла прикрытое полотенцем ведро с теплой водой.