— Буланка! Стой, дорогая.
Пока Клава обмывала и массировала вымя, Буланка спокойно ела.
— Вот и хорошо! Умница… — Клава сменила ведро с парящей водой на подойник и не успела подсесть под корову, как та рванулась так, что чуть не опрокинула ясли.
— Буланка! Стой же!.. — закричала Клава, испуганно отскакивая. — С ума сошла?
Буланка, уставясь на сарай, в котором находились телята, требовательно замычала.
— Вот видишь? Я же говорила… — сказала Эркелей, явно довольная тем, что она оказалась права.
— «Говорила, говорила…» Говорить проще всего. Сразу не приучили, а теперь мучайся.
— Чудная ты, Клава. Злишься, а кто виноват? Я, что ли? Когда Буланка была первотелкой, мне одиннадцатый год шел. Я еще под столом бегала.
Эркелей вдруг звонко захохотала. Клава, покосясь на подругу, подумала: «Чего смешного нашла? Как глупая». Она опять подступила к Буланке. Но та уже не стояла на месте.
— Брось, — посоветовала Эркелей. — Они хитрые… Все понимают…
— Веди теленка! — Клава принялась дыханием согревать руки.
Ласточку Клава доила предпоследней. Вороша солому, корова старательно выискивала клочки сена, аппетитно заминала их в рот. А Клава чувствовала, как пальцы ее, деревенея, выходят из подчинения. Она старалась по всем правилам зажимать в кулак маленькие тугие соски, а пальцы не гнулись, их нестерпимо ломило. В довершение Ласточка, испугавшись соседки, рванулась и опрокинула подойник.
— Да что ты делаешь! Зараза!
Голос у Клавы дрогнул, и она заплакала. Заплакала от горькой досады и боли в пальцах. А у ног валялся подойник, окруженный подстывающей с краев лужей молока.
— Что? Руки? — опросила подбежавшая Эркелей. — Снегом растирай. Обморозишь.
— Я каждую зиму морожу, — спокойно, как о чем-то самом обыкновенном, сказала Чинчей и подняла подойник. — Каких не подоила? Кукушку? Я подою. Иди в избу.
Бывают времена, когда человеку кажется, что его жизнь окончательно зашла в тупик. Окружающий мир, большой, многообразный и яркий, покрывается мрачными тенями, становится ненавистным, постылым. Не находя себе места, человек терзается мучительной мыслью — зачем жить, если завтра, через месяц и год будет так же нестерпимо тяжело, как и сегодня? К чему такая жизнь? Да, к чему? Но что сделаешь? Что можно сделать? Выхода нет.
Вот так случилось и с Клавой.
Обессиленная, прозябшая, она не помнила, как добрела в вечерних сумерках до своего дома. Не раздеваясь, упала на кровать.
— Ой, мама родненькая! Куда мне деваться?
Содрогаясь всем телом, долго плакала, но слезы не приносили облегчения. Сердце по-прежнему ныло от щемящей боли, будто кто-то взял его большой грубой рукой и безжалостно сдавил.
— Провались все коровы! Не пойду! Не пойду! Пусть как хотят…
Клава оторвала от мокрой подушки лицо. Ну не пойдет она, а дальше что? Дома отсиживаться или вернуться в контору?
Клава встала, бесцельно прошлась по комнате, включила свет. Заметив, как струится выдыхаемый воздух, подумала о том, что в доме настыло. Утром не протопила печь. Надо топить. А надо ли? Скорей бы уж мама приезжала… Одичаешь одна. Да, приезжала… Скажет, самовольничаешь, так и надо тебе.
Все-таки она пошла за дровами. Смахнула с поленницы пухлый снег, взяла звонкое полено.
— Клава!
Вздрогнув, девушка обернулась на голос. В темноте над пряслами, смутно чернел силуэт человека.
«Зина! Что ей надо? Вот уж некстати!..» Прижимая к груди полено, Клава неохотно направилась по сугробу к пряслу.
— Ты что же это носа не кажешь? Обиделась, что ли?
— На что мне обижаться. — Клава старалась говорить как можно спокойнее.
— Как Марфа Сидоровна? Когда приедет? — Зина легко перескочила утонувшее в сугробе прясло.
— Завтра или послезавтра… Сначала хуже было. А теперь, пишет, полегчало. Даже на Церковку ходила. Гора так называется…
— Вон что! Хорошо.
Они набрали по охапке дров и зашли в дом.
— Да у тебя, как на улице! — удивилась Зина. — Замерзнешь. Утром не топила, что ли?
— Когда же? В пять на ферму ушла.
— Группу приняла? — опросила Зина.
— Приняла… — У Клавы дрогнул голос. Она отвернулась.
— Тяжело в такие морозы, — сочувственно заметила Зина. — Как дела-то идут?
— Да никак! Пальцы обморозила! — зло выкрикнула Клава, но тут же, устыдясь своей горячности, покраснела и опять отвернулась. А Зина, кажется, ничего не заметила.
— Сильно обморозила? Гусиным салом надо… У нас есть, я принесу… — Зина направилась к двери, но у порога приостановилась: — А может, тебе лучше в контору опять попроситься? Зиму поработаешь, а там видно будет. В институт поедешь.