…Татьяна Власьевна от рюмки отказалась не твердо, больше, видно, для приличия, а выпила ее решительно, единым духом. Вскоре она разрумянилась, в глазах заиграли лукавые блестки. «Хороша… Лицо без единой морщинки, а шея просто точеная. С дочкой они как две капли воды… Только ни за что не подумаешь, что она — мать Нины, скорее за сестру можно принять. Удивительно сохранилась». — Иван Александрович покосился на Грачева, который, наклонясь к тарелке, увлеченно, со смаком обгрызал баранью кость. Иван Александрович опять, уже более смело и выразительно, посмотрел на хозяйку. Татьяна Власьевна ответила на его взгляд улыбкой, от которой у него приятно закружилось в голове.
— Татьяна Власьевна! Петр Фомич! Выпьем за успехи в работе!
— Я больше не пью! — Татьяна Власьевна накрыла ладонью рюмку. — Не предлагайте. Бесполезно.
— За успехи? — Грачев подцепил вилкой увесистый ломоть хлеба, бережно пододвинул к себе рюмку. — Выпить, конечно, можно, только с нашим Хвоевым не добьешься успехов. Он любой успех обернет в неуспех. Как ни старайся — все без проку. Не берет нас мир.
Татьяна Власьевна поджала губы, а ее большие глаза стали строгими. Гвоздин понял — слова мужа ей не по нраву.
Он, резко откинувшись, выплеснул в рот рюмку и вслед торопливо проводил хрусткий груздь.
— Хвоев — тяжелый человек, — сказал он, еще как следует не прожевав. — Татьяна Власьевна, вы как думаете?
— Я с Хвоевым не работаю, — сухо ответила Грачева. — Вам видней.
— Уклоняетесь?.. Ведь нравится? Скажете, нет?
— Почему так думаете? — удивилась Татьяна Власьевна. — Я не замечала, чтобы он был тяжелым. И от других не слышала…
— Вот правильно! — обрадовался Иван Александрович. — Уважаю откровенность.
Татьяна Власьевна, презрительно сощурив красивые глаза, сказала:
— А чему же радуетесь? Любите откровенность… Если так, могу добавить: Петр Фомич, да и вы куда тяжелее…
Иван Александрович, поняв, что разговор принимает неприятный характер, постарался обернуть все в шутку:
— Вдвоем-то, конечно… Один Петр Фомич вряд ли уступит. Килограмм восемьдесят есть, а, Петр Фомич?
— С гаком. Восемьдесят семь…
— Вот видите… — рассмеялся Иван Александрович.
Грачев, зажав в кулаке вилку, переводил настороженный взгляд с жены на гостя:
— Не вздумайте поссориться.
— Зачем нам ссориться. — Татьяна Власьевна встала, сняла со стены гитару.
— Молодец, Таня. Иван Александрович, знаешь, она великая мастерица… Сыграй, Таня! Нашу сыграй.
Татьяна Власьевна согласно кивнула, и струны зажурчали.
Татьяна Власьевна пела, а муж, опираясь на стол, медленно поднимался.
— Таня!
Она приглушила струны.
— Помнишь? Как сидели на скале, помнишь? А ты пела… Вот эту самую «Не брани»…
— Не забыла.
— Эх, молодость!.. Как мы изменились!
— Особенно ты, — заметила Татьяна Власьевна, и пальцы ее побежали по струнам.
— Понимаешь? — Петр Фомич обернулся к Гвоздину.
— Конечно, — поспешно согласился Иван Александрович.
— Ни черта ты не понимаешь! Точно говорю. Ты сегодня сел в лужу. Показал себя. А меня не подбивай. Я понимаю… Пой, Таня!
Положив ручку, Валерий Сергеевич с удовольствием распрямился и, поглядывая на исписанные листы бумаги, закурил. Вот и докладная готова. Кажется, обстоятельно получилось. Учтены все замечания. А каков Гвоздин! Показал себя…
Время подходило к десяти. В большом деревянном здании райкома было тихо.
Посидев в усталой задумчивости, Валерий Сергеевич достал из внутреннего кармана вдвое сложенный конверт. Вот он, дорогой почерк его Вареньки: округлые не соединенные между собой четкие буквы. Впрочем, не такие уж четкие. Раньше Варенька будто печатала. Как могло это случиться? Принесло же старика! А его, Валерия Сергеевича, к несчастью, не оказалось дома. Он уехал в Верхнеобск. В середине ноября… Снег выпал и растаял, ударил морозец — все оледенело. Ветки деревьев гнулись под тяжестью наросшего льда. Вот тогда-то старик-алтаец и заявился в дом с образцами пород, которые в разные годы отыскал в горах.
Эх, Варенька!.. Дорогая… Зачем тебе было идти со стариком? Ведь ты топограф, а не геолог. Хотя как же иначе?
Валерий Сергеевич вспомнил, как в глухую полночь возвращался из Верхнеобска. Закрыв глаза, он представлял встречу с семьей. Ленушка, конечно, спит. А Варя? Она ждет…