…Утром, когда Клава и Марфа Сидоровна собирались на дойку, а Зина, хотя не спала, лежала в постели, натянув до подбородка одеяло, пришла свекровь Зины.
— Доброе утро! — приветливо сказала она.
— Доброе утро, — ответила Марфа Сидоровна.
— На работу собираетесь? — Ивановна будто ненароком покосилась на кровать, где лежала Зина.
— Да, на работу, — отозвалась Марфа Сидоровна, доставая с печи свои подшитые пимы.
Старуха справилась о здоровье Марфы Сидоровны, о делах на ферме, а потом обратилась к снохе:
— А я за тобой, Зина. Иди-ка, помоги мне. Голову да ножки взялась палить на холодец. Развела канитель и никак не оправлюсь.
Зина несколько секунд не двигалась, растерянно думая, как ей поступить. Потом сказала:
— Мне ведь на работу скоро.
— До работы еще управимся. Долго ли вдвоем?
Зина поднялась с явной неохотой. Так же неохотно надела платье, кое-как поправила растрепавшиеся волосы. Во дворе свекровь сказала:
— Ты что же это, девка, в бега ударилась?
— Сами знаете… — сухо заметила Зина.
— Знать-то знаю, но всему мера бывает. Он всю ночь места себе не находил.
— Ну и пусть… Это ему на пользу.
— На пользу… Можно и добром договориться. Да и незачем сор из избы выносить.
Зина молчала.
После дойки коров, когда слили во фляги молоко и отогрелись около печки, Марфа Сидоровна предложила дочери:
— Григорий Степанович уезжает. Немало доброго для колхоза сделал. Проводить надо.
— И я пойду, — бойко выпалила Эркелей.
— Да, проводить надо. Хороший был человек, — покачивая головой, сказала Чинчей таким тоном, будто Кузин уже покоился на кладбище.
— Хороший? А зачем же выбирали Ковалева? — с обидой спросила Марфа Сидоровна. — С Григорием Степановичем я семь лет работала. Всяко бывало… Ночи доводилось не спать… Хороший человек. А вы, не задумываясь, сменили его на нового. Жаль, меня не было. Я бы сказала…
Чинчей не спеша достала с припечка трубку с длинным, чуть не в полметра, чубуком и, набивая ее махоркой, ответила Марфе Сидоровне вопросом:
— Э, когда новый лучше, почему не сменять?
— Да как вы узнали, что новый лучше?
— Видали… Все видали.
— Так и увидали! — стояла на своем Марфа Сидоровна.
— Лучше, мама, и не спорь, пожалуйста, — вмешалась в разговор Клава. — Сама тоже убедишься.
— А ты-то как знаешь? — рассердилась Марфа Сидоровна. — Заладила, как сорока. Чего бы понимала…
Лицо Клавы вспыхнуло. Комкая в руках концы клетчатого платка, девушка отошла в угол.
— Ну, пусть, по-твоему, не понимаю. Зато колхозники все голосовали за Ковалева. Что же, они тоже не понимают? Кузин, может, и хороший, но только он отстал. И с людьми работать не умеет. Вот Бабах… Лучшим чабаном стал, а Кузин не хотел принимать его в колхоз. Говорит, пьяница мне не нужен. И еще есть факты. Валерий Сергеевич их приводил… А Ласточку кто хотел прирезать?
Марфа Сидоровна, присев на чурбачок, задумчиво смотрела на огонь в печке. Рядом Чинчей старательно раскуривала трубку. Эркелей, облокотясь о стол, дремала. После долгого и неловкого молчания Марфа Сидоровна ворчливо сказала:
— Конечно, вам, зеленым, легко обо всем судить. Поработали бы с наше… — Она бросила на дочь сердитый взгляд: — Ты вот ладно говоришь, а самой чуть туго пришлось — сразу в слезы. А мы не плакали. Ну, пойдемте провожать, а то опоздаем.
По дороге угрюмо молчали, думая каждый о своем. Одна Эркелей неугомонно болтала, а потом, приотстав, подставила Клаве ножку. Клава, смешно подскочив, чуть не растянулась на дороге. Эркелей это доставило большое удовольствие. Она залилась на всю улицу смехом.
— Да перестаньте вы! — строго прикрикнула Марфа Сидоровна. — Без балушек не могут.
Эркелей напустила на лицо серьезность, но, как только Марфа Сидоровна отвернулась, хихикнула, подтолкнула локтем подругу: дескать, смотри, какие строгие, пошутить нельзя.
— Хватит! — сердито сказала Клава и отвернулась от Эркелей.
Ворота Кузиных оказались широко распахнутыми. У самого крыльца стояла грузовая автомашина, в которую складывали разный домашний скарб. Вся ограда была забита колхозниками. Одни из них стояли праздными наблюдателями, другие, толкаясь, помогали грузить вещи.
— Спинку от дивана к кабине! Вплотную к кабине, говорю, ставь! — распоряжался снизу Кузин.
Он был, как всегда, в потертом, не застегнутом на верхние пуговицы полушубке. И, как всегда, лицо заросло седой щетиной. Только глаза — мрачнее обычного, больше обычного напухли под ними мешки.