Жена Григория Степановича беспомощно топталась на крыльце, ничего не делая и мешая другим. Вот ее толкнули большим узлом, она прижалась к перильцам и окинули взглядом, полным растерянности, толпившихся вокруг людей. Заметив Марфу Сидоровну, встрепенулась, неловко заспешила по ступенькам.
— Марфуша! Марфа Сидоровна! Цветы-то… Так я их выхаживала… Столько сил положила… Куда теперь? Ведь пока новые жильцы вселятся — они померзнут. Ты, Марфушка, возьми хоть фикус. Такой он хороший…
— Да как же его по морозу?.. Пропадет…
— И то правда… Ох, жалость…
— Анисья, ну что ты под ногами путаешься? — строго упрекнул жену Кузин. — Сама ничего не делает и другим мешает. Дались ей цветы. Нашла о чем сокрушаться. До цветов ли теперь? Хоть бы оделась. Скоро ехать, а она растрепанная… А Васятка где?
— А я тут, папа, — из кабины высунулась голова Васятки.
— Сейчас я, Гриша… Сейчас… — Анисья взяла Марфу Сидоровну за борт полушубка. — Всякое соображение я потеряла…
— Конечно… Шутка ли — в зимнее время переезжать. — Марфа Сидоровна хотела еще что-то добавить в утешение, но в это время Клава вынырнула из-за спины.
— Тетя Анисья, да что вы беспокоитесь за цветы? Сохраним. Будем избу топить, поливать их, а потом Ковалевы приедут. По теплу возьмете. Целы будут цветы.
Анисья обрадованно качнулась к Клаве.
— И то правда, дочка… Спасибо тебе… А я, говорю, совсем не своя стала. Никакого соображения. Спасибо, дочка. Весной я сама приеду за ними.
Кузин вынес из дома и сунул в руки жены пушистую козью доху.
— Шаль-то повяжи как следует. Так и поедешь врастрепку.
— Сейчас, я сейчас все сделаю… — без конца повторяла Анисья, но на самом деле ничего не делала.
Марфа Сидоровна помогла ей повязать шаль, надеть доху.
— Опояску надо, а то продует наверху.
— Не продует, — сказал Кузин. — Доха теплая. Давай подсажу. Ты ведь, как кукла…
— Сейчас, Гриша… Сейчас, дай попрощаться с людьми. — Анисья неуклюже обхватила Марфу Сидоровну и троекратно поцеловала. — Будешь в наших краях — проведай. Не поминай лихом… — Анисья вскинула на толпу глаза, и та, как по команде, двинулась, охватила тесным кольцом отъезжающих. А от ворот поспешно ковылял на своих кривых ногах Сенюш Белендин, еще издали крича:
— Григорь Степаныч, вот ты какое дело… чуть не опоздал.
Кузин покосился на одну сторону, на другую и сказал:
— Ну что лезете? Жалко, что ли? Что же допрежь не жалели?
Народ притих, помрачнел. Один Сенюш, протиснувшись к Кузину, засмеялся:
— Зачем так говорить, Григорь Степаныч? Сколько лет вместе. Много работали… Вместе воевали… Зачем так?..
Лицо у Кузина точно окаменело. Лишь на скулах под щетинистой кожей перекатывались желваки — так всеми силами он старался сдержать в себе волнение. И не сдержал. Лицо дрогнуло, перекосилось. Часто моргая, он крутнул головой.
— Это, конечно… Извиняйте, если что не так. Наперед умней буду. — Сняв меховую рукавицу, Кузин протянул Сенюшу руку.
— Прощай, дружок! И ты, Марфа Сидоровна, тоже… Береги здоровье. Правда твоя, Сенюш. Старые мы все друзья.
— Зачем прощай, Григорь Степаныч? — удивился Сенюш. — Мой дом всегда для тебя нараспашку. В любое время… И все так скажут. Кто хорошо делает, тот говорит не «прощай», а «до свидания».
Народ затолкался, зашумел. Каждому хотелось пожать Кузиным руки, сказать им в дорогу теплое слово. А Клава почувствовала, что у ней перехватило дыхание. Она с трудом выбралась из толпы и, спотыкаясь, пошла к воротам.
Глава девятая
Татьяна Власьевна Грачева, закончив прием больных, тщательно и долго мыла руки. Сняв халат, присела на кушетку, задумалась.
— Что с вами, Татьяна Власьевна? — участливо спросила Тоня Ермешева. — Вы последние дни невеселая. Все думаете…
— Я? — будто очнулась Татьяна Власьевна. — Да нет, ничего особенного. Предлагают поехать на курсы специализации. Вот и думаю…
— Вы уедете? — испугалась Тоня.
— Придется… А что так?
— Да просто… — Тоня смутилась. — Как мы останемся?
— Ты врач… Не забывай… — Татьяна Власьевна обернулась на звук открываемой двери.
— К вам можно? — Федор Балушев несмело переступил порог.
— Пожалуйста, Федор Александрович.
— Добрый день, Татьяна Власьевна.
— Здравствуйте.
— Татьяна Власьевна, — Федор замялся, покосился на Тоню. — Поговорить надо… Дело одно…
Тоня вышла.
— Слушаю.
— Татьяна Власьевна… Ничего особенного… Я только сейчас с базы. Там, понимаете ли, импортные ковры… Болгарские… Просто загляденье. Два на три с половиной метра, а расцветка — не оторвешься. И всего два. Балушев говорил, а взгляд его все время ускользал, он прикашливал, переступал с ноги на ногу. Но Татьяна Власьевна ничего этого не заметила. Она давно мечтала о большом, красивом ковре. Глаза ее оживленно заблестели, на щеках проступил молодой румянец.