Теперь, после разговора с дочерью, Татьяна Власьевна взглянула на все другими глазами. Она заметила, что семья очень дружная, все уважают Тоню. Слово Тони авторитетно, не подлежит обсуждению. Вот девочка в стареньком, но чистом ситцевом платьице выполнила уроки и с тетрадью подошла к Тоне.
— Тоня, проверь… Правильно?
Братишка лет пятнадцати принес охапку дров, аккуратно сложил поленья около печки.
— Как у вас хорошо, — задумчиво заметила Татьяна Власьевна.
— Чем же? — удивилась Тоня. — У вас в десять раз лучше. Такая обстановка… А мы из нужды никак выбиться не можем.
Татьяна Власьевна грустно усмехнулась.
— Разве дело в обстановке или одежде? Не это главное, Тоня. Главное — дружба, уважение.
— В этом отношении правильно, — согласилась Тоня. — Живем без разногласий. Полное единство.
Татьяну Власьевну пригласили пить чай, но она отказалась.
— Спасибо, Тонечка. Пора идти.
В действительности же идти было некуда. Хорошо бы насовсем остаться у Ермешевых. Жить вместе с Тоней в маленькой боковушке, отдавать зарплату на ребят. Ведь они стремятся к настоящей, хорошей жизни.
Татьяна Власьевна возвращалась домой. Подходя к воротам, увидела человека, который, перебегая от окна к окну, старался заглянуть в квартиру. В темноте Татьяна Власьевна никак не могла узнать его. А человек, услышав за спиной шаги, оглянулся и поспешно отошел.
— Татьяна Власьевна?
По голосу Татьяна Власьевна узнала завмага Анатолия Иванова.
— Что надо? Почему в окна заглядываете?
— Здравствуйте, Татьяна Власьевна. Мне как раз вас. Понимаете, дело одно не совсем приятное. Я хотел лично с вами. Вот поэтому любопытствовал. Извините, конечно, — сыпал он скороговоркой, запинаясь от робости или волнения.
— Говорите. Только, пожалуйста, короче.
— У нас скоро ревизия — продолжал Иванов, не обращая внимания на тон Татьяны Власьевны. — Так вот… Короче говоря, Нина взяла золотые часы.
— Как — взяла? — удивилась Татьяна Власьевна. — И при чем тут ревизия, я при чем?
— Татьяна Власьевна, минуточку… Я все по порядку… Правда, не совсем приятно, но приходится. Обстановка вынуждает.
— Да говорите толком, без предисловий, — перебила Татьяна Власьевна, теряя самообладание.
— Извольте, без этого… Можно, пожалуйста… Часы не мои, а государственные. Так получилось. В общем, Нина была у меня. Вот и взяла…
Татьяна Власьевна качнулась, будто ее толкнули в грудь. Мысли закружились, но усилием воли она взяла себя в руки.
— А почему вы ко мне обращаетесь? Я у вас не бываю. С Ниной разговаривайте, с нее спрашивайте. Вы ведь пожениться собираетесь?
— Кто? Я? — Иванов попятился. — Да нет, Татьяна Власьевна. Еще не решено. Был, правда, разговор… Но не решили. Жениться никогда не поздно!.. А к вам я потому, что Нина отказывается… Но есть свидетели. Люди видели… Такое, понимаете, дело. Конечно, очень неприятное, но я материальный ущерб нести не намерен. В случае чего придется обращаться в соответствующие органы.
— Обращайтесь куда хотите. Если нужно, подавайте в суд. Вот так! — Татьяна Власьевна открыла калитку.
— Хвоева теперь в другой палате, — сказала женщина в белом. — Пойдемте!
Она долго вела Валерия Сергеевича по тихому строгому коридору и наконец остановилась около двери с четкой цифрой «5». Валерий Сергеевич заволновался.
— Еще раз прошу вас, не задерживайтесь, — повторила сестра. — Ей вредно.
Валерий Сергеевич согласно кивал и в нетерпении двигал плечом. Ему показалось, что прошла целая вечность, пока сестра, шепнув: «Заходите», открыла дверь.
И вот Валерий Сергеевич на пороге. Быстрым взглядом окинул уютную, светлую палату. Две койки. На той, что стоит у огромного окна, — кажется, она, Варенька. Валерий Сергеевич, приподымаясь на цыпочки и смешно балансируя руками, направился к жене.
Более полугода прошло с того времени, как Варя Хвоева сорвалась со скалы. Более полугода — это значит около двухсот дней и ночей Варя, напрягая все силы молодого организма, мужественно борется со смертью.
Валерия Сергеевича поражала не поддающаяся осмыслению разница между той неугомонной, жизнелюбивой Варенькой, которая была, и Варенькой, которая есть теперь.
Варенька спала, Валерий Сергеевич с затаенным дыханием смотрел на нее. Глаза глубоко запали, нос обострился… Губы жарко спеклись… На желтом до прозрачности лице резко выпятились скулы. Раньше их совсем не было заметно. Голова Вареньки толсто обмотана бинтами, из-под которых выглядывает ежик снятых машинкой волос. А какие у нее были волосы! Легкие, волнистые… Смахнет, бывало, свою соломенную шляпу — они упадут кольцами на плечи. А кругом солнце, стройные березки шумят листвой… Птицы поют… И Варенька улыбается…