На смуглых щеках Клавы проступил румянец.
— Все по-старому, Коля. Дояркой работаю.
— Слышал… Отец говорил… Он все время тебя вспоминает…
Марфа Сидоровна, заглянув в горницу, сказала:
— Я к Балушевым на минутку. А потом ужинать будем.
Она ушла, и Колька почувствовал себя несколько свободней. Теперь он уже не отрывал взгляда от Клавы, а та все чаще краснела и почти все время смотрела себе в колени.
— Клава, сходим в кино? — предложил он. — Картина, говорят, интересная. Забыл, как называется… Пойдем! Поговорим…
Клава, поняв, о чем будет разговор, отрицательно покачала головой.
— Не обижайся, Коля, времени нет. Надо готовиться. Вот видишь, химией занимаюсь. — И чтобы окончательно не обидеть Кольку, она добавила: — Как-нибудь в другой, раз, когда посвободней буду.
У Кольки пропало бодрое настроение. Мрачнея, он опустил голову.
— Не оставляешь своей мечты?
— Нет, Коля, не оставляю. Хоть заочно, но учиться буду.
— Да, учиться тебе надо. А Игорь как?
Клава двинула плечами.
— Нормально. Заканчивает первый курс.
Наступило долгое и неловкое молчание.
— Так в Доме культуры совсем не бываешь? — спросил наконец Колька.
— Нет, давно не была.
— Я тоже не хожу. — Колька тяжело вздохнул и скороговоркой сказал то, что давно хотел, но никак не мог сказать: — Тебя нет, а больше меня никто не интересует.
Клава, будто не слыша, взяла со стола учебник химии, раскрыла и начала бесцельно его листать.
Колька встал, запахнул пальто, решительно надел фуражку.
— Пойдем, хоть пройдемся по улице. Понимаешь, как-то все получается… Хочется откровенно поговорить с тобой. Выяснить… Ну, это, отношения выяснить…
Клава тоже встала, бросила на стол книгу и, не смотря на Кольку, сказала:
— А что же, Коля, выяснять отношения? Они и так ясные. Я уважаю тебя, считаю хорошим товарищем. А на большее я не могу… Сердцу ведь не прикажешь.
Колька долго смотрел в пол, потом выдавил:
— Ясно!..
Они вышли на крыльцо.
— Будь счастлива!
С поникшей головой Колька спустился по ступенькам и пошел в темноту. Шел не спеша, очевидно, надеялся — Клава окликнет его.
А Клава молча смотрела в спину Кольки. Было жаль этого хорошего парня.
Татьяна Власьевна попрощалась со всеми работниками и вышла с Тоней на крыльцо. Они пожали друг другу руки, потом крепко поцеловались. Растроганная Тоня сказала:
— Я так расстроилась, Татьяна Власьевна. Вас жаль… А как я буду справляться? Подумать только! Все надо самой решать.
— Смелей действуй, тогда все решишь и справишься.
— Я вам буду писать. Хорошо?
— Обязательно пиши. А как же?
Узенькой тропинкой Татьяна Власьевна сошла с пригорка и оглянулась. Стройные тополя только еще распускались, и поэтому большое здание казалось завешенным зеленой прозрачной дымкой. Сквозь эту дымку большими окнами смотрела больница. Вот здесь, в этом здании, Татьяна Власьевна оставила двенадцать лет жизни. Двенадцать лет! Сколько за это время было волнений, тревог и радостей. Сколько людей избавилось здесь от смертельных недугов. И радость этих людей была ее радостью. Это лучшее в ее жизни. Была у нее и другая радость — любовь к Петру Фомичу. Но она с годами остыла. Хотя нет, Татьяна Власьевна любит мужа, но не настоящего Петра Фомича, а того, который был раньше: Петра, Петю…
…Дома Татьяна Власьевна прошла по комнатам, потрогала старые, родные вещи. Почти каждая из них имела свою историю и потому была дорога. Вот эту настольную лампу с зеленым абажуром Татьяна Власьевна купила в день первой получки. Пока донесла, руки чуть не обморозила.
— Мама! Мамочка! — в дверях стояла Нина в легком сиреневом платье, щеки разрумянились, глаза влажно блестят. — Ты здесь, мамочка? Чего поесть? Мы идем на лодке кататься. Целая компания. Да, а куда девалась тетя Валя? Ее утром не было.
— Вале я отказала. Если проголодалась, приготовь яичницу. Яйца в зеленой кастрюле.
Нина капризно выпятила нижнюю губу:
— Вот здорово! Я на минутку…
— Нина! — Татьяна Власьевна подошла к дочери. — Останься. Утром я уезжаю. Не на один день уезжаю…
— Ой, мамочка! — взмолилась Нина. — Меня ждут. Такая компания! Я скоро…
Нина наспех поцеловала мать и нырнула в дверь. Татьяна Власьевна грустно покачала головой.
В обеденный перерыв пришел Петр Фомич. Татьяна Власьевна собрала ему на стол, а сама села у окна.
— Почему не обедаешь? — Петр Фомич с удивлением смотрел на жену.