«Жениться! — Колька зло фыркнул, схватил с лавки ведра. — У них, понимаешь, жениться — все равно, что купить что-нибудь в магазине, ботинки или там шапку…»
Колька принес воды, умылся, помыл и поставил на плиту картошку и, усевшись, опять «подложил в печку дров. Захлопнув дверцу, он слушал, как ворчит огонь, с наслаждением разгрызая твердые лиственничные поленья. Плита сначала побурела, потом стала малиновой.
Колька посадил на колени кота, погладил его. Кот заглянул хозяину в лицо и замурлыкал. «Ишь ты, все ласку любят!»
Усталость навалилась на плечи, давила, пригибала голову. Колька слушал монотонную песню кота, а веки слипались. Сон стал желанней ужина. «Жениться для того, чтобы быть женатым, другим не мешать? Нет, так не пойдет. Лучше, понимаешь, век холостяком ходить», — думал Колька, но думал спокойно, как о чем-то далеком, постороннем. А картошка кипела, булькала…
Когда в сенях что-то громко брякнуло, Колька встряхнулся. Клава! Колька толкнул с колен кота, тряхнул еще раз головой. Нет, не сон. Она, Клава! Стоит у, порога, улыбается. На ней тот же, что и утром, полушубок с вздетым поверх дождевиком. И только шаль она почему-то заменила черной меховой ушанкой. Пожалуй, кому-нибудь постороннему Клава в своей непритязательной одежде с обветренным до черноты лицом показалась бы самой обыкновенной. А для Кольки она была лучше и дороже тысячи сказочных красавиц.
— Клава!
У Кольки кровь горячей волной бросилась в голову, мысли завихрились, засуматошились, как снежинки в пургу. Пришла! Пришла! Колька не встал, а, кажется, вспорхнул с чурбачка. Клава заслонила собой все, больше для него ничего не существовало.
— Да как ты надумала? Ветром, понимаешь, что ли?..
— Да вот шла. Гляжу — такой сиротливый огонек.
Они взглянули друг на друга и рассмеялись. И от этого смеха у Кольки сразу спало все напряжение. Ему стало легко, свободно и очень приятно. Почему-то вспомнилась школа, и он просто, как в те годы, сказал:
— Так чего ж ты замерла у порога? Проходи, разоблачайся. Теперь уж нагрелось. Вон чай закипает, картошка, должно, сварилась.
Клава не, заставила повторять приглашение. Она сняла полушубок, шапку, поправила слежавшиеся волосы и подошла к столу.
— Ты что, посуду не моешь, что ли?
— Почему? Мою, только не каждый день.
— Оно и видно… Поставь воды.
У Кольки мытье и особенно вытирание посуды занимает всегда уйму времени, а Клава все сделала в несколько минут. Как завороженный, Колька не отрывал взгляда от маленьких рук девушки. До чего они ловки, проворны!
Ужинали в горнице. Колька, обжигая пальцы, дуя на них, выхватывал из чугунка для гостьи самые разварившиеся пухлые картофелины. Клава благодарно Кивала, а Колька подкладывал ей ломти хлеба, пододвигал чашку с капустой.
— Ешь. Самая народная еда… Нет, как ты, понимаешь, надумала?
— Что надумала?
— Да зайти. Здорово!
Клава, склонясь над тарелкой, улыбалась.
Говорили разное, серьезное и пустячное. Клава была довольна, что своим приходом встряхнула Кольку, что ему приятно ее присутствие. А Колька без умолку шутил, смеялся и все время думал об одном и том же: «Вот так бы завтра, послезавтра, каждый день до самого конца, понимаешь… Эх, и счастье! Больше ничего не надо».
— Клава, а как с институтом? Закончила?
— Госэкзамены остались. Очень уж со временем туго.
Колька сочувственно кивнул и, опустив голову, осторожно спросил об Игоре.
— Работает?
— Да, главным зоотехником совхоза.
— Сразу главным, понимаешь! — удивился Колька. Ему очень хотелось узнать, встречаются ли они, но спросить он никак не решался.
Клава положила вилку, отодвинула тарелку.
— Мне пора. Мама заждалась.
— Да посиди. Рано еще. Вон только четверть десятого. — Колька глянул на ходики, потом на свои наручные часы. — А на моих так меньше.
— Нет, Коля, пойду, — Клава, отворачиваясь от умоляющего Колькиного взгляда, решительно встала. А Колька скис. Мотнув головой, точно отбиваясь от чего-то назойливого, он медленно, с явным сожалением тоже встал. Помог Клаве одеться, осторожно тронул, ее за рукав.