Покровский точно распределял голоса и конкретно указывал, кому что делать. Я помню, что на первую запись он явился, неся с собой несколько невиданных мною инструментов: кроме колесной лиры, которую, по-моему, Базуров принес, были еще какие-то другие инструменты. А лично у Покровского в руках было что-то вроде косы, не знаю, что это было, и в комбинации с чем и что в итоге это составляло. Но у него руки были заполнены некими предметами, которые должны были — он уже заранее это предвидел — фигурировать как-то в записи, издавать какие-то звуки.
Надо сказать, что одной из главных вещей, которая меня подкупила в Покровском как в музыканте и как в человеке, была готовность к импровизации, а также необычайная легкость, свобода, одухотворенность и точное слышание многих возможностей, из которых он выбирал наилучшую. Это определяло в нем настоящего артиста, большого музыканта.
Меня абсолютно все устраивало в нашей общей работе. Если были с моей стороны какие-то просьбы — например, попробовать иные варианты, то не потому, что мне что-то не нравилось, а потому, что я, как жадный человек в работе, просто хотел обеспечить себя наибольшим количеством выразительных возможностей для их комбинаций уже во время перезаписи. В частности, был в одном из фильмов большой эпизод, полностью построенный на звучании «покровцев», — это ярмарка. Там слышались какие-то выкрики торговцев, песни, которые начинались и обрывались, растворяясь в других звучаниях. На одну песню наслаивалась другая или, к примеру, звучание колесной лиры… Вот такое было плавающее звуковое пространство.
Я не могу себе представить ситуацию разногласий с Покровским, во всяком случае творческих. По моим многолетним наблюдениям за коллегами — художниками, сценаристами, актерами — капризничают и отчаянно настаивают на своем, как правило, люди менее талантливые. В то же время я не помню случая, чтобы, к примеру, Шнитке не откликнулся на мое пожелание сделать что-то по-другому. Более того, он постоянно был готов как можно подробнее и точнее обсудить со мной задачу и дать свое предложение.
Дмитрий Викторович господин был представительный, крупный, и я, естественно, при знакомстве обратился к нему на «вы», но это как-то моментально растаяло, потому что мы почувствовали, что друг для друга мы — Митя и Митя, Андрей и Андрей… И что-то похожее на братство возникло в наших отношениях буквально с первого же дня общения.
Между тем я продолжал с огромным интересом посещать концерты «покровцев». Их было не так много. Репетиционная база ансамбля находилась в клубе «Дукат». Влюбившись в Покровского и его ансамбль, я распространял среди своего окружения сведения об их выступлениях, так что вскоре уже и Норштейн, и Петрушевская, и многие другие ходили на эти концерты и передавали по цепочке, что вот есть такой ансамбль Дмитрия Покровского, концерты которого нельзя пропустить.
Должен сказать, что определенное и особое очарование этому явлению под названием «Ансамбль Покровского» придавали артисты и особенно артистки. Потому что мало сказать, что все как на подбор были красавицами, яркими и непохожими друг на друга индивидуальностями, и физически, и певчески, и по темпераменту, — вдобавок, по какому-то негласному графику, поочередно и перманентно оказывались они на сносях. И вот эти индивидуальности складывались в нечто настолько целостное, что казалось, что это один человек, одно дыхание. Может, они все жили Митиным дыханием. Это был действительно фантастический ансамбль, редкий по красоте каждого отдельного голоса, отдельного музыканта, и именно в понятии ансамбля эта красота сохранялась. И тоже, видимо, волшебство Митино этому способствовало. Мы говорим «ансамбль, ансамбль», но ведь есть музыканты, которые играют вместе слаженно, а игра их почему-то не впечатляет. Но чтобы каждая индивидуальность была бы так не стерта, не закамуфлирована, а столь ярко подавалась и воспринималась и в то же время звучала в единстве всего ансамбля, — это явление нечастое.
Кроме того, «покровцы» с необычайной легкостью и охотой выступали при первой же возможно ста везде, куда их звали. Вот, скажем, у меня были творческие вечера, и мне не приходилось их уговаривать. Мне стоило только заикнуться и спросить: «Не можете ли, не хотите ли?» — «Да, конечно!» — говорил Митя и приходил с группой артистов. Я каждое лицо хорошо себе представляю и помню. Но как-то с особой нежностью и печалью, может быть, оттого, что его уже нет, вспоминаю Сашу Данилова, Шурика… Эта «Пчелка», в которой он заводил, затевал и вел, действовала на всех неотразимо.