После таких вечеров мы обычно оставались еще на некоторое время вместе, потому что трудно было разойтись: «покровцам» хотелось под водительством Мити петь и дальше, в кругу неофициальном. И всегда эти вечера заканчивались душевными посиделками. Помню, после премьеры в Доме кино ко мне домой приехал Митя со своими артистами и вечер продолжился в тесном дружеском кругу…
А что касается концертов, то я вспоминаю один такой курьезный случай. Должен был состояться концерт ансамбля в клубе на улице Гашека. Моему сыну было года три или четыре, и он очень настроился на то, что будет возможность попеть и поплясать. А с другой стороны, у него с ногой что-то случилось, и ему эту ногу перевязали. Когда Митя подскочил к нему, приглашая танцевать, то сын, завидев его уже издали, эту самую ногу перебинтованную, как инвалид, поднял. И пришлось мне его посадить себе на закорки и танцевать в виде такой вот пирамиды в этом хороводе. Это был один из коронных номеров ансамбля — каждый концерт кончался тем, что артисты с песнями и плясками шли «в народ», вовлекая публику в это движение, так что зрители безотчетно становились частью общего действа. И это было одно из самых высоких проявлений соборности, которая исподволь живет в нашей душе.
Еще одним из любимейших номеров был «Царь Максимилиан», который исполнялся в роскошных ярких нарядных костюмах. И Митя в высоком кивере, сверкая деревянной сабелькой, настолько поразил воображение нашего сына, что дома он упросил бабушку и дедушку, и они из подручных средств соорудили ему мундир, корону и саблю. И царя Максимилиана изображал он с большой охотой для увеселения собственного и всех гостей. Это был его любимейший номер. Царские атрибуты до сих пор хранятся в нашем доме.
Я упомянул о моем творческом вечере в ВТО. И там же состоялся один из юбилейных вечеров ансамбля. Как-то необыкновенно красиво проходили эти вечера! Прежде всего, конечно, благодаря самому Покровскому. Потому что сказать, что он был душа коллектива, это значит ничего не сказать. Он умел одновременно быть и строгим — я видел его, когда он был суров и гневлив, — и в то же время бывал сердечным и веселым, мягким, и остроумным, и умным необычайно.
Я помню также один из вечеров в зале Чайковского, когда Митя необыкновенно интересно рассказывал о природе народного творчества, хорового и плясового, о том, чем конкретно занимается ансамбль, как он бережно пытается воссоздавать традиции народного искусства. Я представил себе живописный холст, который дышит на ладан, краски готовы вот-вот осыпаться. Представил, как его дублируют, то есть бережно переносят на другую основу, чтобы сохранить произведение в первозданном виде.
Митя был вообще очень хорош собою. Не сомневаюсь, что любая из женщин и девиц, которой достаточно было бросить взгляд на Митю, наверное, холодела от восхищения. Но я должен сказать, что такое же ощущение было, наверно, независимо от пола у любого, кому Митя попадался на глаза. Потому что и рост, и стать, и эти роскошные усы, и взгляд, и… Подетально можно описывать каждую черту его лица, и все было «в десятку». Из каждой мелочи, из их совокупности складывался этот облик человека-красавца. Редко возникает такое соединение духовной красоты и красоты внешней, физической, соединение мужественности и нежности, суровости и ласки, монументальности — Митя походил порой на Петра Великого, — и блеска, и артистизма! В результате получается явление действительно уникальное, каким и был Покровский в наших глазах. Потом, надо сказать, выяснилось, что мои друзья, мои знакомые — Юра Соболев, Витя Новацкий (уже покойные), — как-то параллельно со мной дружили с Покровским, и не просто дружили, друг друга привечали и вместе выпивали, а им было что обсудить, они общались, обогащая друг друга тем, что делал каждый из них. Я вспоминаю, Юра Соболев был изумлен и обрадован, узнавши, что я познакомился с Покровским, потому что он-то с ним дружил еще и до меня.
Ну и потом, я не могу не вспомнить еще и другую историю, которую Юрий Петрович Любимов рассказывает как-то вскользь, обходя ее конкретику. Я слыхал в течение многих лет — потому что Юрий Петрович этого не скрывал — о том, что он среди своих замыслов очень дорожит одним, а именно — мечтает поставить «Бориса Годунова», но не может найти подхода к постановке этой вещи. И вот однажды на моем творческом вечере в музее Пушкина на Пречистенке должны были выступать «покровцы». Присутствовал на вечере и Любимов.