В первом отделении показывались мои фильмы с музыкой Шнитке, а во втором отделении выступал ансамбль Покровского. Я помню, как на этой маленькой дощатой сцене пыль взвивалась клубами, когда, войдя в азарт, каблуками выбивали ритм замечательные танцоры. Короче говоря, с этого вечера Любимов уходил в полном изумлении и потом мне передавал через Альфреда, с которым он также был связан совместной работой, всевозможные комплименты. Но самое главное, что мне сказал Альфред, — Любимов вышел, хлопнувши себя по лбу и воскликнув нечто вроде «эврика», поскольку в этот вечер, в этот час он понял, что нашел верный ход к постановке «Бориса Годунова», решив ввести в его ткань танцоров и певцов ансамбля. Митя присутствовал на всех репетициях и сам участвовал в спектакле. Более того, он обучил актеров Театра на Таганке приемам и характерным особенностям фольклорного пения. По-моему, это был действительно великий спектакль, и я восхищался тем, что делают в нем «покровцы», и тем, насколько действительно точно Любимов, что называется, «просек» природу их искусства и неразрывную органическую связь с пушкинским текстом, со всеми слоями трагедии. И я рад, что, хотя и чисто механически, участвовал в создании ситуации, которая привела к такому значительному художественному результату.
И вот одна из последних наших встреч с Покровским. К тому времени я уже не представлял себе работу вне творческой связи с Покровским и его ансамблем. Когда я начал делать фильм «Школа изящных искусств» по рисункам и живописи моего друга, покойного художника Юло Соостера, я опять-таки обратился и к Шнитке, и к Покровскому. Шнитке к тому времени перенес тяжелейший инсульт и дал зарок музыку для кино и для театра не писать. Но мне он позволил выбирать по моему усмотрению любые фрагменты из его ранее написанных сочинений, и я этим разрешением воспользовался. Я пригласил Покровского соучаствовать в этом. И что же получилось? Например, в фильме фигурировали басни Николая Робертовича Эрдмана. Скажем, одна из них:
Это пели на несколько голосов артисты ансамбля И затем бас-солист речитативом излагал мораль:
Значит, нужна была фуга. У Альфреда есть такая пародийная фуга в музыке к «Ревизской сказке». Короче говоря, мы вместе с Митей пошли к Альфреду, чтобы согласовать какие-то моменты стыковки его музыки со словами Эрдмана. Покровский уже репетировал это с ансамблем, и несколько таких номеров в этом фильме прозвучали.
Помню еще, когда мы ехали в лифте, зашел разговор о сыне Альфреда, об Андрее. Я сказал, что родители очень тревожатся, что у Андрея какая-то болезнь сердца, название которой я не знаю, но, насколько я знаю от Альфреда, речь идет о каком-то явлении, которое как бы сравнимо с дыркой в сердце. На что Митя очень весело рассмеялся и сказал: «Какая дырка! Если бы ты знал, что у меня в сердце…» И он рассказал… Я, к сожалению, не помню деталей его рассказа, но я понял тогда, что у него небывалое, совершенно уникальное сердце было. И Митя сказал об этом с такой веселостью, пробросивши какую-то фразу вроде того, что «меня, в общем-то, считай что и нету на свете, потому что люди с этим не живут», и что «в любой момент может случиться вообще вес что угодно». И я поразился этому еще и потому, что видел, как Митя выкладывался в работе. Вот еще одно из характерных его свойств: он все делал всегда на двести процентов…
Однажды он пришел к нам в гости, а Маша затеяла котлеты, и Митя взялся помочь в этой малоинтересной хозяйственной операции, сказавши, я думаю, может быть даже сочинивши, что его любимое дело — это прокручивать мясо для котлет. Тут же наладил мясорубку. Приладил какую-то дощечку к столу, чтобы мясорубка эта по нему не елозила, быстро исполнил все, что нужно было в помощь хозяйке. Спустя несколько минут мы сели есть котлеты. И нахваливали их, потому что это было его любимое блюдо, и выпивали водочку из граненых рюмок, и все было так светло и прекрасно… Митя незадолго до этого вернулся из Америки, он испытывал какой-то душевный и творческий подъем. И нам казалось, что это будет длиться вечно…