Помню его концерт с Полом Винтером в Музее музыкальной культуры. Я уже говорил, что любовь Покровского ко всевозможным художественным комбинациям, к открытиям, к раздвиганию новых горизонтов тоже была его отличительным свойством. И если попытаться представить себе образ этого человека, то возникает прежде всего образ непрерывного движения. Хотя я видел его порой и мрачным, и задумавшимся над чем-то, но все равно это было внутри общего какого-то порыва. У него всегда было невероятное количество планов, которыми он щедро делился.
Я, к сожалению, не все слышал из того, что он сделал. Но я очень много слышал о последних работах Покровского и надеюсь, что рано или поздно будет издано полное собрание записей, где они будут систематизированы.
Встреч наших было не так много, они действительно наперечет. Но у меня ощущение такой полноты от этих встреч и такой, как бы это сказать… их непрерывности… Во-первых, я каждую из них запомнил как большое персональное событие, потому что проходных встреч не бывало. И, во-вторых, они меня, конечно, очень обогатили. Главное, что меня вдохновляло, и обогащало, и продолжает до сих пор восхищать, — это чувство совершенно естественной, не заемной свободы, которым был этот человек наделен.
Мне в жизни действительно повезло, потому что Шнитке, Соостер, Покровский и другие большие художники, с которыми мне довелось дружить и работать, обладали в высшей степени этим качеством — органической свободой. И поэтому, когда возникла на горизонте перестройка и все думали, как на это дело реагировать, таким людям не надо было ни перестраиваться, ни «ускоряться», потому что они от рождения существовали в том режиме, в котором и должен существовать свободный человек в свободном обществе и до которого нам на самом деле, я думаю, и на сегодня еще — ох как далеко. Потому что ведь дело не в том, что внешне, на бумаге, дозволено или не дозволено, а в устройстве внутренней жизни, внутренних взаимоотношений с этим миром, понимании природы, понимании искусства, понимании народа, среди которого ты живешь. В этом — подлинное чувство свободы. И Митя как один из ярчайших носителей этого качества всегда пребывает в моей памяти. Я вспоминаю его, должен сказать без метафор, каждый день.
Очень жалко, но это, видимо, и неминуемо, что ансамбль в том качестве, в том виде, в котором его создавал Покровский, уже не существует. Хотя я не сомневаюсь, что даже разрозненные группы, каждая по-своему, все равно продолжают дело, затеянное Покровским. Может быть, найдется какой-нибудь конгениальный продолжатель, который на каком-то этапе все это объединит и пойдет еще дальше. Кто знает? Но, во всяком случае, труды Митины не пропали, это несомненно…
Д. Покровский во время выступления на сцене.
Д. Покровский со своим ансамблем. 1970-е гг.
А. Шнитке, Б. Можаев, Д. Покровский, Ю. Любимов во время репетиции в Театре на Таганке.
«Здравствуйте, Мастер!»
Мои встречи с Ю. П. Любимовым
Какими словами я хотел бы приветствовать Юрия Петровича при наших встречах. Но он всегда опережал меня и при моем появлении вставал мне навстречу и с несколько театральной торжественностью произносил: «Здравствуйте, мастер!»
«Краса-а-а-а-вец!» — слышу я как сейчас бурный возглас Лоры Гуэрры, с каким она появляется на пороге любимовской квартиры и, размахивая рыжими кудрями и широкими рукавами многоцветной кофты от Миссони, движется по направлению к Юрию Петровичу.
То, что Любимов — красавец, известно всем.
Он и смолоду был таким, а в зрелые годы его облик оформился так, что стал в ряд с классическими образцами красоты гениев в расцвете творческих сил, такими как Шаляпин и Станиславский.
Я хотел бы рассказать о встречах с Юрием Петровичем и при этом не говорить о том, что всем хорошо известно, а именно…
Не о «Добром человеке из Сезуана» — первом спектакле Мастера, сделанном со студентами его мастерской в Щуке, потрясшем московскую театральную публику. Он произвел впечатление шаровой молнии, влетевшей в затхлое помещение, стены которого были увешаны призывами к трудящимся «еще теснее сплотиться вокруг Коммунистической партии и ее Центрального комитета!»…
И не о волшебном режиссерском фонарике, этом изобретении Любимова, с помощью световой сигнализации управлявшего репетициями и спектаклями. Таким образом он поддерживал концентрацию внимания, ритм, темп — все то, что было так важно для образного строя спектакля. «Блюди форму, а содержание подтянется», — говорили боги-резонеры в «Добром человеке».