Я не могу сказать, что испытал на себе особую любовь Хитрука. Скорее наоборот. И я хорошо его понимаю. Ведь для Хитрука главным в деле, которым он занимался, было волшебство одушевления. Я же не только не был мультипликатором, но с первых же дней нашего общения продемонстрировал бесперспективность моего существования на этом поприще. Несмотря на это, в результате педагогических усилий Федора Савельевича я вымучил одну сцену, и Хитрук при каждом удобном случае любил вспоминать мое авторство в простейшем, но, может быть, символическом жесте директора цирка, когда тот, указывая на дрессированного льва, произносит: «Бонифаций — это талант!»
Рабочий день на студии начинался в девять часов. Без пяти минут девять Хитрук появлялся на лестничной площадке, нервно дымя сигаретой. Если вы приходили на работу, скажем, в две минуты десятого, стараясь незаметно прошмыгнуть мимо шефа, и даже если вы делали это в первый раз, он бурчал мрачно: «Вечно вы опаздываете…»
В комнате, где, кроме режиссера, сидело еще несколько человек — мультипликаторы, художник-постановщик Сергей Алимов и ассистент режиссера (ваш покорный слуга), — тишина была такая, что жужжание случайно залетевшей мухи воспринималось как грубое нарушение дисциплины. Изредка слышно было только покряхтывание и покрякивание «Самого» — как признак высшей сосредоточенности. В этой атмосфере Хитрук, обычно очень отзывчивый на юмор, мог не понять пусть и не очень удачную, но явную шутку другого.
Так, однажды я во время перекура предложил: «А что, если в какой-то момент навстречу Бонифацию из джунглей выйдет, громыхая цепями, колонна чернокожих рабов, подгоняемых безжалостным надсмотрщиком? По-моему, это оживит действие. При этом рабы могут петь протяжную песню о горечи подневольного труда…»
Присутствовавший при этом Юрий Норштейн, работавший тогда в группе Хитрука, свидетельствует, что Ф. С. на какое-то время погрузился в задумчивость, результатом которой был вывод: «Это может сломать ритм фильма!»
Работая ассистентом на картине «Каникулы Бонифация», я имел счастливую возможность наблюдать, насколько тщательно готовит он каждую сцену, как кропотливо выстраивает «кардиограмму» фильма, как отрабатывает малейшие нюансы актерской игры. Хитрук повторял: «…Я всегда провожу прямую параллель между поэзией и мультипликацией. В поэзии каждое слово, каждый звук наполнены колоссальным чувством и содержанием. Все звучит! Так и в мультипликации. Я могу выстраивать одну долю мгновения, один-единственный атом движения в течение дня или недели, чего не может никакое другое искусство. Мультипликационный кадр обладает куда большей информационной плотностью, концентрацией, чем кадр игрового фильма, а тем более мгновение театрального действия. Разумеется, когда мы говорим о концентрации, нужно иметь в виду не только уплотнение темпа… но и концентрацию чувств, концентрацию мыслей…»
Хитрук знал великолепно не только поэзию. Нечасто можно было встретить кинематографистов, в разговорах о творчестве ссылающихся на Маттиаса Грюневальда, Альбрехта Дюрера, ван Эйка, Серова, Жана Кокто, Джакометти… Знающих наизусть бетховенского «Эгмонта» и «Пиковую даму» Чайковского, рассуждающих об исполнительском стиле Клемперера и Рихтера… А уж так, как он знал литературу — от Гёте и Гейне, которых он знал в оригинале, до Пушкина, Чехова, Толстого… Маяковского, Олеши, — мало кто знает и сегодня. Его образованность была гораздо шире, чем требовала его профессия, но от этого его искусство только выигрывало.
Прошло полвека с тех пор, как Хитрук снял длящуюся меньше минуты (!) ленту «Отелло-67». Сколько сарказма и, я бы сказал, ужаса, скрытого под маской смеха, было в этом фильме, где перед героем-автоводителем в огромном западном городе, с множеством эстакад и развязок, в течение сорока секунд во время вынужденной остановки у светофора проходят в стиле комикса все пять актов шекспировской трагедии! Мастер, верящий вслед за поэтом в то, что «жизнь, как тишина осенняя, — подробна», произнес, быть может, самый выразительный, самый весомый, длительностью в пятьдесят секунд, бессловесный монолог в защиту культуры…
Поразительно то, что с течением времени актуальность этого фильма только возрастает.
При всем своем всепокоряющем обаянии Хитрук — «неудобный» человек. Он умен, ироничен, общителен, он душа любой компании, ибо никто так не умеет рассказывать, никто так не умеет слушать и тонко реагировать на услышанное. Но он не утаит обидной для тебя правды, если она необходима в интересах дела.