Одному своему младшему, но и немолодому коллеге, за которого на каком-то студийном собрании проголосовали единогласно, Ф.С. сказал: «Я бы на вашем месте крепко задумался, правильно ли вы живете: в вашем возрасте неприлично не иметь врагов…»
Не избежал их, должно быть, на своем жизненном пути и Хитрук. Но как бы к нему ни относился кто-либо из коллег, влияние Хитрука, его творчества на всю нашу анимацию, — начиная с ранних 60-х годов, то есть с того времени, когда она заговорила самостоятельным, современным языком, с хитруковской «Истории одного преступления», — давно стало историческим фактом. Как принято вслед за классиком повторять, что вся русская литература вышла из гоголевской «Шинели», так с полным правом можно утверждать, что новая российская анимация (и не только российская — искусство Хитрука оказало огромное влияние на анимацию Армении, Украины, Латвии, Эстонии, Грузии) вышла из «Истории одного преступления». Все мы вышли из нее. Даже те, кто еще не вышел из «Шинели»…
Хитрук возглавил эту «новую волну» не только как создатель новаторских фильмов. Он оказал мощнейшее влияние на все искусство анимации в целом еще и благодаря своей проницательности и отваге, привлекая к сотрудничеству не только лучших наших авторов, таких как М. Вольпин, Б. Заходер, В. Голованов, но и молодых, тогда никому не известных талантливых художников: С. Алимова, В. Зуйкова, Э. Назарова…
Он воспитал плеяду аниматоров нового типа, взяв молодых, «необстрелянных» выпускников курсов, обученных классическому стилю в традициях диснеевской школы. Хитрук привил им любовь к условному движению, то есть обучил их, помимо ремесла, еще и искусству. Вскоре каждый из этой команды развился в самостоятельную режиссерскую индивидуальность — таким образом искусство анимации обогатилось фильмами Г. Сокольского, Л. Носырева, А. Н. Петрова, В. Угарова…
Все, кто «отпочковался» от Хитрука, даже в творческих спорах с ним продолжали испытывать его влияние. Во всем. В том числе — в организации творческого процесса. Хитрук славился выдающимися способностями в этой области. Возможно, дали о себе знать навыки, приобретенные им в юные годы в Германии. И первые уроки рисования, как и уважение к неукоснительной дисциплине, будущий классик отечественной анимации приобрел в Европе.
Я помню все его юбилеи, начиная с пятидесятилетнего. Тогда, в прежнем Доме кино на Воровского, уже знаменитый к тому времени и еще рыжеволосый Хитрук блистал остроумием в окружении коллег рядом с красивой зеленоглазой женой Марией Леонидовной, фамилия которой рифмовалась с мужниной — Мотрук.
Однажды я был у Хитрука вместе с моим другом, сценаристом Геннадием Шпаликовым, — Федор Савельевич поначалу согласился быть худруком моего дебютного фильма по его сценарию. После того как деловая часть визита была завершена, Федор Савельевич попросил нас подойти к подоконнику и посмотреть на растения в стоявших на нем горшках. Это был более или менее обычный для московских квартир набор из кактусов, герани и т. п. «Вам нравится?» — «Очень», — вежливо ответили мы. «Тогда, очень прошу вас, скажите об этом Марии Леонидовне, это ее гордость», — с застенчивой улыбкой обратился к нам Ф. С. Мы (прожженные, как нам казалось, циники) покидали дом Хитрука на Ленинском проспекте, растроганные его нежностью.
Где-то в середине 70-х годов я получил предложение от издательства «Бюро пропаганды советского киноискусства» написать книжку о Хитруке. Когда я поделился этой новостью с ним, он отнесся к ней с каким-то скепсисом, может быть слегка наигранным: «О вас самом уже пора писать книжку», — пробурчал он, но, кажется, смирился с перспективой стать объектом моих наблюдений и выводов. Я добросовестно пытался рассказать о фильмах Хитрука, о его открытиях в искусстве анимации, но вскоре бросил это занятие, ибо понял, что у меня получается трафаретная киноведческая чушь. И я решил подойти к делу с другого конца, а именно взять у Хитрука большое интервью, в котором он бы рассказал о себе все, что пожелал, а также то, о чем его спросил бы я. Эти наши разговоры проходили в Армении, в Доме творчества в Дилижане. Была ранняя весна, деревья на горных склонах покрылись зеленью, среди прошлогодней листвы пробивались белые и лиловые стрелы крокусов, а по ночам светила ярко луна.
Хитрук разговорился, я старался не перетруждать его дотошными расспросами — он был в неважной форме: незадолго до этого он потерял жену и тяжело переживал эту утрату. Собственно, и моя затея с интервью была отчасти продиктована желанием как-то отвлечь Федора Савельевича, вывести его из мрачного расположения духа. Расшифровку этого интервью, сделанную моей женой, я передал Хитруку. Интервью было опубликовано в журнале «Киноведческие записки» под названием «Беседы при ясной луне». Даря мне свой двухтомник, Федор Савельевич сделал надпись: «Андрею Юрьевичу и Маше на память о совместной работе».