Он живо откликался на идеи, образы, словесные определения, которые были в русле его собственных взглядов на искусство. Я, к примеру, любил сослаться на какие-нибудь выражения классиков и радовался, когда впоследствии находил это выражение в лексиконе Хитрука.
Он был человеком беспокойным, постоянно ищущим новых путей в искусстве, имеющим необыкновенное чутье на таланты. Так, после выхода моего фильма «Стеклянная гармоника» Федор Савельевич, видимо обративший внимание на изобразительную и музыкальную стороны фильма, пригласил одного из постановщиков и композитора Альфреда Шнитке поучаствовать в очередном своем проекте, который он решил делать в той же стилистике, что и «Стеклянная гармоника», используя образы классического искусства.
Я же бесконечно благодарен Хитруку за то, что он привлек меня к преподаванию на Высших курсах сценаристов и режиссеров, а затем откликнулся на мое предложение создать свою собственную Школу-студию и даже обрадовался придуманному мною названию («„ШАР“ — это по-немецки „стая“, вот и у нас будет что-то в этом роде…»).
Работая в качестве ассистента в группе Хитрука, а затем встречаясь с ним в коридорах «Союзмультфильма», я неизменно волновался так, как волнуешься только при встрече с детьми: это всегда самое ответственное испытание для нашей органики и «жизнеспособности». Мне доводилось видеть Хитрука в минуты его раздумий и беспечного веселья, растерянности и гнева, добродушной расслабленности и энергичной деловитости. И всегда, во всех многообразных обликах, искренность и гармоничность превалировали над частностями любого из этих состояний.
Он видел мир в первозданной свежести, видел дальше многих и ярче других. Студенты после занятий с мастером ходили как ошалелые, словно заново открывая для себя мир, который поднес к их еще по-настоящему не раскрытым глазам щедрый и строгий, требовательный и проницательный Учитель.
Я всегда завидовал им, вспоминая майские дни шестьдесят четвертого года, когда Он смотрел на меня немигающим взглядом Винни-Пуха и, не в силах поверить в безграничность моей неумелости, еще раз демонстрировал на полупрозрачном пергаменте непостижимую тайну рисованного движения, приговаривая при этом: «Что же тут непонятного? Ну, Андрей, ведь это же так просто!..»
2007–2017
Персонажи фильма Ф. Хитрука «Фильм, фильм, фильм» (худ. В. Зуйков и Э. Назаров).
О. Алдер, Ф. Хитрук, А. Хржановский на фестивале в Аннеси.
Человек на своем месте
О Борисе Павлове
Я был знаком с Борисом Дмитриевичем Павловым в течение многих лет, не лет даже, а нескольких десятилетий: и до того, как он возглавил один из важнейших и по содержанию, и по объему отделов в Музее кино, и после, когда он работал в Доме фотографии, и, наконец, когда руководил Галереей на Солянке.
Кроме того, мы часто встречались на фестивалях, вернисажах, просмотрах и просто в дружеском кругу. И каждый раз, общаясь с этим доброжелательным, многознающим и скромнейшим человеком, я, как «доказательство от противного», вспоминал один анекдот.
К оркестранту-скрипачу после симфонического концерта подходит журналист и обращается к нему с вопросом:
— Мы обратили внимание на то, что вас в течение концерта не покидало какое-то мрачное настроение и выражение лица походило на брезгливое. Скажите, с чем это связано? Вам не нравится композитор, музыку которого вы играли?
— Да нет, это все-таки Моцарт.
— Может быть, у вас есть претензии к дирижеру?
— Да нет, маэстро — один из лучших в мире музыкантов.
— Но, может быть, вас не устраивает инструмент, на котором вы играете.
— О нет, это скрипка Страдивари. О лучшем трудно и мечтать.
— Тогда в чем же дело?
— Видите ли, — говорит музыкант, сокрушенно качая головой, — я просто… не люблю музыку.
Сколько раз мне, да, уверен, большинству из нас, приходилось встречать людей, подобных этому музыканту, оказавшихся волей судьбы, а иногда по недоброму умыслу тех, кто их направлял на работу, не на своем месте.