Все, кто вспоминает Филонова, рассказывают о его аскетизме во всем: в еде, в обстановке, в одежде. Зимой он ходил, как и в другие времена года, в кепке. Натягивал ее на уши. Согласитесь, это не самая надежная защита от питерских морозов и пронизывающих ветров. Но, может быть, именно эта аскетичность была признаком не только бедности, но и потрясающей самодисциплины, столь необходимой ему в работе, которую иначе как нечеловеческой не назовешь.
Этот анахорет, создававший свои великие творения на лестничной площадке черного хода (ибо комната, где он обитал, была слишком мала — походная кровать занимала едва ли не половину ее), прожил жизнь, полную великих событий и приключений, которых немало выпадает на долю странника. А Филонов и был таковым. Путешествуя за границей, он значительную часть расстояний покрывал пешком. Пешком он пришел и в Париж. Из картин, увиденных им в Лувре, наибольшее впечатление произвели на него Леонардо да Винчи и «Похороны в Орнане» Гюстава Курбе. (А вот Рубенс и Рафаэль Мастера не впечатлили. «Он работает круглой формой», — говорил Павел Николаевич о Рафаэле.)
Но если вы подумаете, что знание хотя бы этих пристрастий и неприятий позволит вам сделать предположения в указанном направлении и расширить круг как «овец», так и «козлищ» в филоновской табели о рангах, то, боюсь, вас ждут большие неожиданности.
Ну скажите, могли ли вы догадаться, что в круге любимых художников Филонова займет почетное место Илья Репин, и в частности картина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану»? Или Константин Савицкий с его «Проводами новобранцев на войну»?
А можем ли мы представить себе, как преобразили Филонова долгие месяцы скитания по Европе в 1912 году? Нам известно, что к моменту предполагаемого возвращения из Неаполя в кармане его оставалось семь лир и путь до Рима он вынужден был проделать пешком. Ему приходилось ночевать и в хлеву, и под кустом. Чтобы заработать на скудное пропитание, он подряжался делать вывески и портреты местных торговцев, и это значит, что, возможно, десятки безымянных работ русского гения пылятся где-нибудь на чердаках французских и немецких фермеров и лавочников.
Путешественник двигался по западному побережью полуострова, но мы не знаем, отклонился ли он к противоположной части голенища италийского сапога. Видел ли он фрески Джотто в Ассизи, пространственные построения с которых словно перекочевали впоследствии в «Формулу петроградского пролетариата» и в «Перерождение человека», или мрачные фантазии на темы Страшного суда и ада в соборе в Орвьето кисти Луки Синьорелли, чья сине-коричневая гамма оказалась столь близкой палитре Филонова? Не считая как чисто фигуративных, так и чисто абстрактных работ, самое, быть может, обширное пространство в творчестве художника занимают вещи, сочетающие в себе оба эти начала. Филонов не раз говорил в присутствии учеников (в конце двадцатых он создал свою Школу, которая была зарегистрирована как «Коллектив мастеров аналитического искусства»): «Я могу написать портрет не хуже Леонардо да Винчи…» В подтверждение этой уверенности начинают возникать удивительной красоты и живописного совершенства портреты; но Мастер, словно опасаясь подорвать репутацию Леонардо, перестраивается на другую манеру и создает самобытный шедевр, наделенный лучшими качествами как реалистической, так и абстрактной живописи. Но возможен был подход и противоположного толка: форма, начатая строителем как абстрактная, вдруг проявляет в себе фигуративные элементы: лица, кисти руки, стопы ноги…
Это двуединство основных начал, присущих живописи XX столетия, не просто характерно для Филонова — оно, по существу, является его гениальным изобретением.
Наверное, надо сказать, что такое явление, как Филонов, не вырастает на пустом месте. Что Мастер прошел огромную профессиональную и жизненную школу — от помощника маляра до учащегося, а впоследствии преподавателя Академии художеств. Что искусство его вобрало в себя опыт как народных мастеров — авторов лубочных картин и деревянной скульптуры, так и мастеров Возрождения, полотна которых он изучал во время путешествия по Европе. Что, отрицая опыт современных ему направлений — от экспрессионизма до кубизма, он тем не менее органично впитал в себя все лучшее, что было в этих течениях, как и достижения пластики других народов: и живописность персидских узоров, и лаконичную выразительность африканской маски.
Почти физически ощутим гигантский труд, вложенный в создание каждой вещи. Причем в явном преодолении материала, в спорах с ним и с собой. В битвах холодных и теплых цветов. Светлых и темных тонов. Плоских и сферических форм. Громоздящихся кристаллических структур и распускающихся всеми лепестками соцветий.