Гелий Аркадьев был старше многих из нас. Он происходил из выдающейся спортивной семьи: отец его был главным тренером сборной страны по фехтованию, мать — чемпионкой в том же виде спорта, а оба дяди — также великими тренерами: Борис Аркадьев тренировал команду ЦДКА, в которой играли легендарные футболисты: Федотов, Бобров, Башашкин… А хоккейную команду «Динамо» и по совместительству, совместно с Анатолием Тарасовым, сборную страны, многократного чемпиона мира, тренировал другой дядя Гелия Витальевича — Аркадий Иванович Чернышев.
Сам же Гелий был страстным фанатом тенниса. К этой игре он пристрастил не одного меня. На работу он приходил раньше всех. Из рюкзака торчали ручки нескольких теннисных ракеток и свернутые в несколько слоев газеты — Гелий покупал все выходившие тогда газеты и все их прочитывал. Он всегда был первый в работе, а если не успевал сделать намеченное в течение рабочего дня, брал работу на дом. Во время обеденного перерыва перемещался с шахматной доской под мышкой из комнаты в комнату, всюду одерживая победы в блиц-турнире.
На студии его ценили все. В первую очередь — за высокое профессиональное мастерство. И не в последнюю — за редкую порядочность, за легкость характера и неизменное чувство юмора.
Однажды я, зная и ценя любознательность Гелия, дал ему почитать модную тогда книжку «Теория относительности для миллионов». Через несколько дней Гелий возвращает мне эту книжку с разочарованным выражением на лице: «Знаешь, я ничего не понял. Видимо, мне нужна теория относительности для миллиардов…»
Он настаивал на том, чтобы к этому прозвищу добавляли начальную букву его имени — Валерий. И свои объяснительные записки, творческие заявки и прочие документы он подписывал: Угарушка В. Он был остер в актерской игре и на язык. Стиль его писаний составлял подобие некой смеси клоунских реприз и прозы Андрея Платонова.
Угарушка В. окончил архитектурный институт. Это, должно быть, привило ему изначально в высшей степени конструктивное мышление, а также идеальное чувство пропорций и ритма. Последнее он оттачивал, подвизаясь в качестве ударника в студийном ансамбле, игравшем на традиционных праздничных вечерах.
Одевался он с безупречным вкусом и во все «передовое». Стилягой он не был, но за модой следил во всем: в прическе, в оправе очков, которые, помещаясь на его выдающемся носу, придавали лицу характерность добродушного филина, в «шузне», в «трузерах» (носки под них подбирались в идеальном соответствии).
Владея гротесковым движением в рисунке, он придавай это движение, острое, как его нос, своим персонажам. По этому признаку можно узнать его руку в «Козявине», в «Стеклянной гармонике», в «Бабочке», как мы узнаем характерный интонационный рисунок и тембр в голосах больших артистов.
В фильме «В мире басен» он целиком разыграл эпизоды «Опера-буфф», «Кукушка и Петух» на гениальную музыку Альфреда Шнитке со столь же яркой графикой Владимира Янкилевского.
Помимо чувства юмора в актерской работе и в речи, которой он изъяснялся, Угарушке В. был в неменьшей степени свойствен юмор, так сказать, поведенческий.
Я знал за собой необъяснимую привычку окликать Угарушку В. именно в ту секунду, когда он, выходя из комнаты, где я обычно сидел, брался за ручку двери, чтобы потянуть ее на себя. При этом я окликал его прозвищем, которым группа издавна наделила меня: «Старенький…» Тогда Угарушка В. с деланым испугом шарахался назад, в комнату, с вопросом: «А? Что? Где?..»
И вот однажды, не поднимая головы, ровно в ту секунду, когда Угарушка В. должен был бы взяться за дверную ручку, я выпаливаю традиционное: «Старенький!»
Подымаю голову и вижу: Угарушка В., совершив путь до двери чуть раньше, чем я предполагал, не стал браться за ручку, а лишь приготовился к этому жесту, как бы производя его в «рапиде» и застыв, будто в игре «Замри», в позе ожидания. На мой ожидаемый оклик он стал разворачиваться так же нарочито замедленно, с явным удовольствием от того, как и я, и вся группа оценила этот розыгрыш…
Угарушка В. любил порой пропустить стаканчик-другой красного вина. Во время натурных съемок в Эстонии, на острове Хийумаа, где мы снимали фильм о нашем покойном друге, художнике Юло Соостере, Угарушка, обладавший замечательным слухом и способностью к языкам (он блестяще говорил по-английски еще в эпоху «железного занавеса», то есть тогда, когда это было участью немногих), обратил внимание на то, что оператор Арво Ихо, прося у своего ассистента красный фильтр, употреблял слово «пунэанно».