Юра не забывал милых прозвищ детства. «Тебя как дразнили в детстве? Меня — Юрец-огурец. А тебя, поди, Андрей-воробей?» Когда Юра звонил мне по телефону, он так и обращался: «Здорово, Воробей!»
Юра был типичным горожанином. Но с такой же самоотдачей, с какой он наслаждался в Москве непрекращающимися встречами, телефонными разговорами, походами в «кабаки», на выставки, в концерты, он жадно радовался распускающимся листьям берез, майской траве на высоком берегу Волги где-нибудь под Тверью или нагретой теплым южным солнцем пляжной гальке в декабрьских Гаграх. Мы любили беседовать под шум прибоя. А однажды, когда солнце казалось особенно жарким, я решил искупаться. «Ну и как ощущение?» — интересовался Юра, глядя, как стремительно я выскакиваю на берег. «Как после объятия со Снежной королевой», — отвечал я, возможно в более откровенных выражениях. «Ну и воображение у тебя, Воробей», — ухмылялся Соболев.
Гагры (они же, на нашем языке, — Гагришки) в мертвый сезон, с гулянием в парке под крики павлинов, послеобеденным ритуальным поеданием хурмы на балконе Дома творчества писателей, чтением «Опытов» Монтеня из местной библиотеки (званием «метр де плезир», позаимствованным у Монтеня, мы жаловали друг друга по обстоятельствам), — также входят в перечень блаженных мест, где Юре бывало так хорошо.
Когда я оказался в Балтийске, по месту дислокации полка морской пехоты, в котором я служил, Юра приехал навестить меня. Он жил в гостинице «Золотой якорь», той самой «ганзейской гостинице „Якорь“», про которую написал стихи Иосиф Бродский задолго до того, как стал нобелевским лауреатом.
Если вечерами я был свободен от вахты, которую периодически нес в качестве начальника караула или помощника дежурного по полку, я ужинал с Юрой и его товарищем, журналистом Карлом Левитиным, в ресторане гостиницы. Иногда я заставал Юру и Карла на песчаном Балтийском пляже — они загорали или собирали у кромки воды вынесенный прибоем янтарь. Юра придумал себе занятие: он решил вручную разрисовать недавно изданный томик стихов Гарсиа Лорки. Эту книгу со своими рисунками он подарил мне перед отъездом в Москву.
В то лето Юра переживал трудное время. Незадолго до этого ушла из жизни, покончив с собой, его жена Рита. Юра был сосредоточен и мрачен. Но однажды, глядя на линию морского горизонта, сливавшегося с небом, он сказал: «Вот увидишь, я еще буду счастлив».
Я помню его и в эту, счастливую пору жизни. В Царском Селе, где он жил со своей последней женой Галей Метеличенко, ему удалось создать нечто уникальное, что, без сомнения, войдет в историю мировой культуры, — свою школу, свой театр, круг учеников и последователей. Я видел лишь один спектакль этого театра, сделанный Юрой совместно с его соавтором Михаилом Хусидом и Галей, — «Дон Жуан» — и могу утверждать, что это было великое творение.
Ибо, помимо чисто художественных достоинств, в работе этой явственно слышался индивидуальный голос Юры Соболева. Его интонация, его философия — все то, что сконцентрировалось для меня в одной его фразе, сказанной во время одного из последних наших свиданий, когда я пригласил Юру на студию, чтобы записать интервью с ним для моего фильма о нашем друге Юло Соостере.
— Что такое любовь? — спросил я.
И Юра не раздумывая ответил:
— Любить — это значит жалеть…
День рождения Ю. Соболева. Среди гостей: М. Нейман, В. Янкилевский, А. Добрович, А. Хржановский. 22 августа 1971 (?) г.
Ю. Соболев, А. Хржановский, В. Янкилевский. Гагра, декабрь 1969 г.
Ю. Соболев и А. Хржановский. Гагра, декабрь 1969 г. Фото В. Янкилевского.
И. Кабаков, Ю. Соболев, Э. Неизвестный в мастерской Ю. Соостера.
А. Шнитке и Ю. Соболев.
Кадры из фильма «Стеклянная гармоника» (художники-постановщики Ю. Соболев и Ю. Соостер; художники Д. Анпилов и Г. Аркадьев; реж. А. Хржановский).
Г. Аркадьев, Ю. Соболев. Эскиз к фильму «Бабочка» (реж. А. Хржановский).
Ю Соболев. Раскадровка к мультфильму «Бабочка» (фрагмент). 1972 г.