В своем сочетании эти моменты восприятия творчества Янкилевского повторяют переживания при восприятии произведений классического искусства. Добавим к этому еще подспудное ощущение интеллектуального напряжения и вложенного в работу труда, характерные в обоих случаях…
Проложив в памяти эту воображаемую дугу от первых впечатлений к итоговым, я все же хочу вспомнить ту комнатку на улице Хавской (это где-то в районе Монетной, если вам о чем-то говорит это название), большую часть которой занимали работы Володи, а остальную, за вычетом символического пятачка «для жизни», — деревянная кроватка, в которой спала крепким сном дочка Володи и Риммы.
Володя очень гордился тем, что Масю не будили звуки музыки, неизменной спутницы Володиных трудов и кратких отдохновений от них. То, что ребенок не просыпался от звуков «Хорошо темперированного клавира» И. С. Баха, можно было списать на небесную красоту гармоний и на то, что в канонической форме фуг с повторением темы в разных голосах — собственно, в самой идее полифонического голосоведения — можно обнаружить идеальное звуковое сопровождение самых счастливых в мире сновидений. Но то, что Мася также безмятежно спала в самых драматических частях квартетов Шостаковича, делало ее действительно ребенком уникальным.
Шостакович был кумиром Янкилевского. Ему он посвятил один из своих триптихов. Кстати, я не исключаю, что сама идея многосоставных произведений в творчестве Янкилевского возникла — скорее всего, абсолютно интуитивно — в результате тесного общения с музыкой. Быть может, в самой структуре музыкальных произведений — в трехчастной форме сонатного allegro (экспозиция, разработка, реприза) или же в сонатной форме классических симфоний и концертов Володя угадал прообраз своих триптихов и других циклов.
Сейчас все, кто пишет о художниках андеграунда, упоминают Сретенский круг, имея в виду географическую близость мастерских Ильи Кабакова, Юло Соостера, Саши Блоха в доме акционерного общества «Россия», Эрнста Неизвестного — по другую сторону бульвара, Владимира Янкилевского, Николая Попова, Юрия Молоха — в Уланском переулке… Где-то поблизости располагалась мастерская Анатолия Брусиловского, и я помню, как многие из нас ходили к нему смотреть работы никому тогда не известного ленинградского художника Михаила Шемякина, вывешенного у Брусиловского, видимо, в преддверии предстоящей эмиграции Шемякина.
Круг этот действительно существовал, но не только и не столько в топографическом понятии, сколько в качестве символа профессиональной сплоченности, естественного интереса к творческим поискам друг друга и безусловного взаимного уважения.
Близко общаясь с Янкилевским, работая вместе с Соостером, я бывал свидетелем не только общих застолий и редких совместных выставок (наиболее памятные из них — в павильоне «Пчеловодство» на ВДНХ; Э. Штейнберга и Янкилевского в Горкоме графиков на Малой Грузинской; Юло Соостера (посмертная) — там же), но и постоянной миграции из мастерской в мастерскую членов этого неформального сообщества. Дня не проходило, чтобы они не навещали друг друга, а после не обменивались впечатлениями от этих визитов. Более того, этот круг постоянно расширялся за счет людей из других сфер деятельности, становившихся поклонниками и почитателями прогрессивных художников.
Так, я познакомил Янкилевского с моими друзьями — композитором Альфредом Шнитке, чуть раньше сдружившимся с Соболевым и Соостером на почве нашей общей работы по фильму «Стеклянная гармоника»…
Затем — с блестящим математиком, человеком энциклопедических знаний и выдающихся талантов, в том числе и гуманитарных, — Юрием Ивановичем Маниным.
Физик и богослов Виктор Трапезников, кинорежиссеры Марлен Хуциев, Элем Климов, Андрей Тарковский также соприкасались с членами этого круга. А когда в Москве появился Тонино Гуэрра, он, будучи сам превосходным художником и человеком широчайших интересов, был введен с моей помощью в эту среду, в которой ближе, чем с другими, сошелся с Володей Янкилевским и Колей Поповым.
Причем в этих отношениях не было разделения на выдающихся художников и их благодарных почитателей. Нет, отношения были совершенно равноправными, согретыми теплой дружбой, сохранившимися в течение многих десятилетий. Оказавшиеся в этом кругу ученые вдохновлялись творческими поисками нонконформистов, музыкой Шнитке, Сони Губайдулиной, Эдисона Денисова, замечательных джазистов вроде Германа Лукьянова и Владимира Тарасова, Андрея Волконского и возглавляемого им ансамбля «Мадригал», как чуть позже — ансамбля народной музыки, руководимого Дмитрием Покровским… А музыканты и художники с энтузиастом впитывали новые веяния в науке и достижения технической революции. В каждом отдельном случае уровень проникновения был индивидуальным, но срабатывали сами порыв и тяга, которые оборачивались «Атомной станцией» Янкилевского, разложением сюжетов на «единицы действия» Кабакова и Пивоварова, теоретическими построениями, которыми эти и другие художники сопровождали свои работы.