Но вот, после некоторого перерыва, надо было приступать к съемкам фильмов-продолжений. И тут Володя затосковал. Съемки предполагались на многоярусных станках, это создавало дополнительные технические сложности и требовало немалых затрат времени. Я, видя страдания Володи, привыкшего к регулярной, с утра до вечера, работе в мастерской, предложил ему вариант, который мне казался и разумным, и безболезненным для художника: рабочий процесс набрал поступательный ход, у Володи были мастеровитые помощники, и его отсутствие в павильоне при гарантированном сохранении зарплаты позволило бы ему перевести творческую энергию на рельсы продуктивного индивидуального труда, к которому он привык за многие годы.
У Володи же были иные представления об удовлетворявшей его форме расставания, и всю обиду на меня он решил высказать в письменной форме. Видимо, ему доставила особое удовлетворение возможность выступить с моим «разоблачением», не только профессиональным, но и человеческим. Я, грешным делом, не удержался от того, чтобы написать «ответ Чемберлену», и, как выражаются дипломаты, мой ответ был «симметричным». В течение многих лет, встречаясь на выставках и в концертах, мы, будто незнакомые, отводили глаза в сторону.
Мы помирились на похоронах нашего общего друга — Альфреда Шнитке, оказавшись случайно лицом к лицу и потянувшись друг к другу, чтобы обняться после двенадцати лет жестокой размолвки. Я пишу об этом с грустью и горечью, а также с мыслью о том, что наша жизнь слишком коротка, чтобы омрачать ее нелюбовью и раздорами. Особенно горько, когда мы не находим возможности своевременно, еще не потеряв уважения друг к другу, выяснить наши отношения. «Тоже мне, Ленский с Онегиным, — думаю я сейчас. — Диккенс с Теккереем! Тургенев с Достоевским!»
Два человека, доказавших друг другу близость взглядов и интересов, уважение к творчеству друг друга, безжалостно обокрали себя, по причине, говорить о которой не только досадно, но и стыдно…
Наши отношения, возобновившись, обрели прежнюю форму — нам не пришлось долго искать дорогу друг к другу. Встречаясь то в Москве, то в Париже, где поселились Володя и Римма, мы вспоминали нашу молодость, стараясь избегать разговоров о старости. Володя был в прекрасной творческой форме и показывал нам новые свои творения, исполненные прежней мощи и красоты, когда мы с Машей, Ильей и его спутницей навестили его в последних числах декабря 2016 года.
Зная о том, что я делаю фильм по опере Шостаковича «Нос», Володя подарил мне в тот вечер специально сделанный рисунок… Ему оставалось жить один год и несколько дней.
А. Хржановский. На стене — рисунок, подаренный автору В. Янкилевским. Гагра, декабрь 1969 г. Фото В. Янкилевского.
В. Янкилевский в мастерской в Уланском переулке. 1970 г.
Пригласительный билет на первую ретроспективу В. Янкилевского и Э. Штейнберга в Москве. 1978 г.
В. Янкилевский. Пентаптих № 1 «Атомная станция». 1962 г. Фрагмент центральной части.
Работы Владимира Янкилевского.
Верхний ряд: Полночь. Натюрвив. Дерево, масло, ассамбляж. 1963 г.
Торс. Металл, дерево, масло. 1965 г.
Торс. Фарфор. 2008 г.
Нижний ряд: Дверь II. Пространство мечты. Смешанная техника. 2004 г.
Дверь III. Одиночество. Смешанная техника. 2005 г.
В Янкилевский. Фотозарисовки. Гагра, декабрь 1969 г.
«Поэт и Муза» (по мотивам картины Анри Руссо). Поэт — А. Хржановский. Муза — В. Янкилевский.
Володя и я. Мы приехали в Таллин на выставку Ю. Соостера. Начало 1970-х гг. Фото Б. Жутовского.
В гостях у Янкилевских в Москве. И. Хржановский, В. Янкилевский, К. Семенова, Ю. Манин, Р. Солод. Фото А. Хржановского. 2008 г.
Вверху: В. Янкилевский. Триптих № 5. Адам и Ева. Оргалит, дерево, масло. 1965 г.
Внизу: Янкилевский. Триптих № 21. Адам и Ева. V. Смешанная техника. 2005 г.
Г. Чернецов. Парад по случаю окончания военных действий в Царстве Польском 6-го октября 1831 года на Царицыном лугу в Петербурге (фрагмент картины). 1837 г.
Ф. Гойя. Шабаш ведьм. 1819–1823 гг.
В. Янкилевский. Разработка персонажей для фильма «В мире басен» (реж. А. Хржановский).