…Иннокентий Михайлович говорил о наболевшем. О том, как у него не сложились отношения с Козинцевым во время работы над ролью Гамлета и что он во всем обязан Розе Михайловне Сироте, с которой познакомился и подружился, еще работая в БДТ: она была режиссером-ассистентом Г. Товстоногова. С ней Смоктуновский прошел всю роль Гамлета… И о том, как он тяготится атмосферой, сложившейся в театре, где он служит, имея в виду МХАТ…
Какое-то чувство горькой неудовлетворенности и одиночества сквозило во всем, что говорил Смоктуновский. Веселым я помню его лишь в редкие минуты, когда он бродил в штормовую погоду по берегу, вдоль линии прибоя, со своей обожаемой дочерью Машей. Ветер раздувал их волосы, и походил Иннокентий Михайлович на кораля Лира в последних сценах трагедии, где Маше отводилась роль Корделии… Или когда возился с нашим маленьким сыном…
Там же, в Пицунде, мы как-то пошли на концерт, проходивший в бывшем храме. Играл известный пианист, знакомый Смоктуновского. После концерта публика устремилась к Иннокентию Михайловичу за автографами, протягивая ему для этого все, что находилось под рукой и в карманах, вплоть до папиросных коробок. Иннокентий Михайлович не мог отказать этим «штурмовикам», но, заметив поблизости меня, стал кивать в мою сторону: «Вот у кого вы должны брать автографы. Замечательный художник, вы о нем еще услышите…» И публика, к моему ужасу, сперва недоверчиво, а потом все активнее стала разворачиваться в мою сторону…
В последний раз мы с женой виделись со Смоктуновским в начале девяностых, на Пасху. В то время он жил уже неподалеку от нас, на Тверской-Ямской улице, и мы случайно встретились на остановке троллейбуса, идущего вниз по Тверской в сторону Охотного Ряда, и обрадовались, узнав, что он, так же как и мы, едет в Брюсов переулок (тогда улица Неждановой), к церкви на Крестный ход. Нищие на паперти его узнавали, он щедро раздавал им милостыню.
В храме было много народу, как всегда на Пасху. На Смоктуновского обращали внимание, а он чувствовал себя явно неловко, особенно при виде расфранченных дам в норковых шубах до полу и сопровождавших их кавалеров в кожаных куртках, беззастенчиво пялившихся на него. Он чуть ли не демонстративно отворачивался и в скором времени, извинившись перед нами, покинул храм.
…Третьего августа, каждый год, в годовщину смерти моего друга Альфреда Шнитке, я стараюсь прийти на Новодевичье кладбище. В нескольких шагах от могилы Альфреда можно увидеть памятник Смоктуновскому из белого камня с чеканным бронзовым профилем в круглом медальоне. У подножия надпись: «Дальнейшее — молчанье»…
Я стараюсь не нарушать эту тишину, и все же мне хочется сказать слова благодарности и любви. «Дорогой Иннокентий Михайлович», — начинаю я про себя и тут же явственно слышу знакомый голос: «Я вас очень прошу, Андрюшенька! Зовите меня просто Кеша…»
Мой друг детства Женя Крючков.
Здесь и далее: И. Смоктуновский с дочерью Машей. Пицунда, 1972 г. Фото А. Хржановского.
Суггест Джо
Об Иосифе Гольдине
Так он себя называл. Ему явно хотелось, чтобы под этим прозвищем он фигурировал в разговорах общих друзей. А разговоры эти велись постоянно: появление Джо в нашей жизни в начале семидесятых годов буквально взбудоражило всю нашу компанию. Никто не может вспомнить, как, откуда, к кому первому залетел этот метеор: невысокого роста коротконогий человек с большой головой, аккуратной бородкой и широким лбом, чем-то похожий на Генриха VIII кисти Гольбейна, а еще больше — на того же короля в исполнении Чарльза Лоутона в фильме Александра Корды.
Он блестяще говорил по-английски, мы часто слышали его беглую английскую речь, когда он звонил кому-то от нас.
Однажды мы с ним оказались в Киеве на международном конгрессе научного кино. В эти же дни в Киеве, в самом большом, многотысячном концертном зале, проходили гастроли Дюка Эллинггона с его ансамблем. Мы попали на один из таких концертов, который длился, к нескончаемой радости публики, очень долго: сверх основной программы артисты не скупились на бисы. Возвращаясь после концерта в гостиницу «Москва», мы встретились на площадке у лифта с самим Эллингтоном.
Одетый в элегантные пальто и шляпу, он готов был войти в кабину лифта, но, заметив нас на площадке, сделал движение, пропускающее вперед. Пока мы, как в мизансцене Чичикова и Манилова, уступали друг другу право войти первыми, Джо сообщил взволнованным голосом, что мы только что были на его концерте. На что Эллинггон тут же заметил: «Sorry for keeping you so late» («Извините, что задержал вас так долго»). И вот тут наступила очередь моего друга. Я сказал «очередь», но в данном случае у этого слова мог быть и второй смысл: подобно пулеметной очереди в течение нескольких секунд Джо строчил замысловатыми оборотами, воспевающими американский джаз и одного из величайших его представителей. Джо буквально купался в потоке собственной речи, обращенной к такому слушателю, а американский гость с явным удовольствием слушал этот монолог.