Мы ездили в Пущино, Дубну и Черноголовку с творческими вечерами и новыми фильмами, а блестящие умы из ученой братии выступали с докладами на наших творческих семинарах.
И Джо Гольдин был средоточием этого процесса взаимообмена и взаимного оплодотворения идеями. Ему не только я, весь наш круг был обязан знакомством и многолетней дружбой с великим математиком Юрием Ивановичем Маниным, а тот, в свою очередь, уже через нас — знакомству с нашими друзьями, выдающимися художниками Соболевым, Янкилевским, Кабаковым и композитором Шнитке…
А стоило Юрию Ивановичу заинтересоваться творчеством Эдуарда Успенского или Юрия Коваля, как он получал из моих рук новую повесть первого «Меховой интернат» или встречался у нас дома с Юрой Ковалем. Заговаривали ли мы о том, что пишут братья Стругацкие, как Юра Манин являлся к нам в гости с Аркадием Натановичем.
Мы отдавали себе отчет в том, что автором этого «механизма» был Суггест Джо. Можно было только удивляться, когда он успевает заводить и осуществлять эти контакты.
Впрочем, все это было непосредственно связано с его главной идеей раскрытия резервных возможностей человека, среди которых чуть ли не на первом месте была идея общения, в самом широком смысле этого слова.
Он утверждал, что Организация Объединенных Наций вскоре будет работать в новом режиме и что установленный наукой факт о связи всех людей на Земле друг с другом по меньшей мере через три рукопожатия вскоре получит реальное воплощение и наступит не жизнь, а сплошная «Ода к радости» из Девятой симфонии Бетховена.
В задуманный им фильм Джо предполагал включить сведения о теории цейтнота, благодаря которому не только в животном мире, но и среди людей происходят такие форменные чудеса, как открытие таблицы Менделеева или теории Эфраимсона о влиянии генетического фактора на наследственность, — но, главное, гипноз, под действием которого происходит чудесное исцеление людей, страдающих заиканием. И это было, пожалуй, наиболее впечатляющим аргументом в рассказе о резервных возможностях человека, прежде всего благодаря своей наглядности.
Иосиф нашел врача, который успешно занимался подобной практикой, лечением жестокого заикания. Им оказалась молодая женщина, действительно проявлявшая чудеса суггестии, Юлия Некрасова.
Я и еще несколько человек присутствовали однажды при сеансе исцеления больных, страдавших полным расстройством речи. Это производило ошеломляющее, ни с чем не сравнимое впечатление.
Юля предупреждала, что эти сеансы должны быть непременно публичными и чем больше на них присутствует свидетелей-зрителей, тем успешнее проходит работа.
И вот Иосиф, видя, какое мощное впечатление это производит на присутствующих, решился на необычный эксперимент. То есть экспериментов предполагалось два: один — на сцене, другой — в зрительном зале. А местом действия назначался Театр на Таганке.
Казалось, что нет такого человека в Москве, мало-мальски известного и что-то значащего в любой сфере — искусстве, науке или медицине, включая гинекологию, — с которым бы не был знаком Иосиф.
Правда, о его знакомстве с Юрием Петровичем Любимовым можно было догадываться, так как Иосиф одно время служил литературным секретарем у Николая Робертовича Эрдмана, с которым Юрий Петрович дружил со времен совместной службы в ансамбле НКВД и жил с ним в одном доме.
И вот Иосиф уговорил Юрия Петровича предоставить в дневное, свободное от репетиций время сцену и зрительный зал театра для «сеанса магии» Юлии Некрасовой. Каждый из приглашенных имел возможность позвать своих друзей и знакомых (конечно, родственники и знакомые участников также были приглашены), и таким образом зал был заполнен до отказа. А происходил этот сеанс так.
Юлия Некрасова — она, как и положено врачу, была в белом халате, — вызывала своих пациентов на сцену. В основном это были молодые люди от восемнадцати до тридцати лет. Каждого она просила представиться, спрашивала, сколько ему или ей лет, как зовут и так далее. И зрители становились свидетелями публичного мучения каждого, потому что никто не мог произнести не только слова, но и слога, а лишь шумно заглатывал воздух, производя губами движения рыбы, выброшенной на берег. Только иногда это невыносимое зрелище сопровождалось задыхающимися звуками, похожими на мычание.