Скажу сразу, что, хотя Пушкин и жил в наших комнатах в виде желтого шеститомника с коричневым витиеватым орнаментом на корешках, первая моя встреча с ним состоялась в комнате сестер Лавровых.
Здесь мне бы впору перейти к этажерке с книгами, что стояла между изножием Ликиной кровати и резным высоким зеркалом в раме из орехового дерева с двумя стройными колонками по бокам, украшенными резьбой коринфского ордера. Именно с полок этой этажерки извлекался вересаевский том «Пушкин в жизни», а чуть позже — томик Гоголя с «Повестью о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» и «Вием» и тургеневские «Записки охотника». Но прежде чем добраться до этой этажерки, мне необходимо было пройти через всю квартиру.
Мимо ближайших соседей во главе с угрюмым и тишайшим дядей Васей — он служил в роте охраны «товарища Сталина», что порождало ощущение нашей всеобщей прямой связи с Кремлем.
Когда я подрос, дядя Вася обучал нас, меня и моего товарища, своего пасынка Юрку, технике выпивания с гарантией трезвости: я думаю, эта учеба по своему уровню могла быть оценена дипломом Оксфордского университета.
Далее шла комната явных сексотов. Их роль исчерпывалась в основном подслушиванием и подсматриванием, замаскированными под заботливое участие в жизни остальных соседей. А поскольку следили многие за многими, то атмосферой «теплого сочувствия» и «неподдельного интереса к проблемам ближних» было согрето все наше существование.
Крошечная комната архитектора дяди Буси помещалась, словно между молотом и наковальней, между комнатой того, кто едва ли не ежедневно видел Молотова и Сталина, и жилищем, занимаемым многочисленным семейством младшего лейтенанта НКВД.
На пути к приюту моих покровительниц, одна из которых была моей крестной, мне приходилось миновать также прибежище тишайших интеллигентов Клары Григорьевны и Моисея Соломоновича Берковских. Они были столь застенчивыми, что я редко когда слышал не только их самих, но и о них. Я до сих пор не знаю (или напрочь позабыл), чем они занимались.
Помню только, как Клара Григорьевна, узнав о том, что я «занимаюсь музыкой» — именно так назывались героические усилия родителей и моих педагогов сломить мое внутреннее сопротивление (чему? — тому, чему я должен был ежедневно жертвовать часом, а то и двумя часами дворового футбола. Сегодня мне стыдно признаться, но имена Савдунина и Сергея Соловьева, не говоря про Хомича и Бескова, значили для меня в ту далекую пору куда больше, чем Бетховена и даже Баха, не говоря про Черни с его этюдами), — подарила мне стопку нот, по которым она занималась в свое время в Киевской консерватории.
Часть этих нот с красивым росчерком в правом верхнем углу до сих пор стоят у меня на полке.
Из этой географии становится ясно, что тонкая прослойка интеллигенции помещалась, как слой повидла между коржами, между комнатами сотрудников НКВД.
Два офицера из одних и тех же органов — согласитесь, немалая плотность на душу населения одной квартиры.
И вот, не осознавая в полной мере, по недомыслию, извиняемому малолетством, всей значимости социального состава жильцов квартиры номер 2 дома номер 10, что помещался «в одном из арбатских переулков» — так назвал М. А. Булгаков наш Мансуровский — я совершал ежевечерний путь «к Пушкину» через все слои нашего общества, равносильный путешествию «в люди», а также «моим университетам»…
В комнате Лики и Ники я усаживался за стол под оранжевым абажуром и ждал, когда мне выдадут несколько листков бумаги, обыкновенно это были негодные для дела бухгалтерские документы. Ника работала бухгалтером в каком-то учреждении, и мне нравилось, как она щелкает на счетах, шевеля губами и что-то записывая.
Каждая исписанная страница, как известно, имеет оборотную сторону. И вот эту-то чистую поверхность с еле проступающими буквами и цифрами, выведенными на лицевой стороне, я мог использовать для рисования. Цветные карандаши я приносил с собой.
Мое увлечение рисованием было известно всей квартире. Однажды приехал из Ленинграда друг родителей, художник Андреи Капустин. Он остановился у нас, и те несколько дней, что он гостил в Москве, я был ужасно горд.
Мне очень нравилось его бледное лицо с глубоко запавшими синими глазами, его длинные пальцы, но особенно нравилось то, что он, как и я, — художник. Именно так я думал о себе, причем иногда и вслух. Поэтому сестрам Лике и Нике я тут же доложил: «У нас теперь в доме три художника». — «Кто же третий?» — на всякий случай поинтересовались они. «Ну как же? Папа, Андрей Капустин и я…» (Впрочем, не исключаю того, что этот краткий перечень я открывал собою, о чем моя память почему-то умалчивает.)