Я бы назвал это свойство органическим эксцентризмом. Но эксцентризмом не в том значении, которое ставит своей целью эпатировать окружающих либо просто смешить их и ограничивается этим, а в смысле куда более глубоком, глубинном, связанном со своеобразным восприятием жизни. Это особый, ни на кого не похожий способ думать и выражать свои мысли и чувства. Причем особенностъ эта проявляется во всем, в том числе и в пластике. В свете всего вышесказанного я бы мог утверждать, что все перечисленные мною женщины относились к редчайшему племени эксцентриков или, если угодно, клоунесс.
Когда были живы мужья, героини «моего романа» как бы несколько стушевывались в свете их известности. Хотя они хорошо понимали, что именно известность в свете сама по себе не несет никакого света. Но все равно тушевались.
Поэтому на первый, не искушенный проницательностью взгляд могло показаться, что, к примеру, Александра Сергеевна Хохлова — это не та, кого Эйзенштейн считал самой оригинальной актрисой нашего кино, наследница по прямой славных родов Боткиных и Третьяковых, а всего лишь скромная помощница Льва Владимировича Кулешова. Так что уж и Александра Сергеевна — вовсе не та, кого рисовал Валентин Серов (помните «Девочек Боткиных» в Третьяковке?), а что-то вроде тени отца Гамлета…
И Хеся Александровна Локшина — не любимая сотрудница Всеволода Мейерхольда («стойкий знаменосец ТИМа», как называл ее Мастер), сама — замечательный режиссер, а только жена знаменитого актера Эраста Гарина.
Также Татьяна Александровна Луговская, многими знавшими ее лишь поверхностно воспринималась только как сестра прославленного поэта Владимира Луговского и жена известного писателя Сергея Ермолинского, друга Булгакова, автора воспоминаний о нем и нашумевшей в свое время пьесы о Грибоедове. Так было, пожалуй, всегда, даже после выхода удивительной книги воспоминаний Татьяны Александровны «Я помню» — одной из лучших в русской литературе книг о детстве, как назвал ее Каверин, и лучшей из всех книг, вышедших когда-либо из-под пера российских писательниц, каковой считаю ее я.
Овдовев, мои героини посвящали остаток своих дней — у кого краткий, у кого немалый — сохранению памяти своих выдающихся мужей. И у каждого общавшегося с ними в этот период была возможность убедиться в том, сколь яркими, неповторимыми личностями являлись они сами по себе. Свет, излучаемый ими, вовсе не был лишь отраженным светом…
Но вернемся в дом Татьяны Александровны Луговской. Лучше всего сделать это зимой: начиная с декабря в доме ежемесячно собирались друзья.
Сперва, 14-го числа, отмечался день рождения Ермолинского, в январе — «веселый праздник именин» самой Татьяны, 18 же февраля, начиная с 1984 года, — очередная годовщина Сергея Александровича.
Надо сказать, что состав гостей не изменился и не сократился с уходом С. А., и это ли не лучшее подтверждение самоценности Татьяны Александровны. (Традиция эта поддерживалась племянницей Татьяны Александровны Л. В. Голубкиной, вплоть до ухода последней в феврале 2018 года.)
После смерти Сергея Александровича Татьяна Александровна сидела обычно на своем постоянном месте — на диване, за маленьким столиком, в глубине комнаты и как бы немного на отшибе от всех остальных. Она порой недослышивала того, над чем время от времени смеялись все гости, и вид у нее был слегка обиженный, как у шварцевского Короля, который страдал из-за невозможности поиграть со своими друзьями.
«Я не слышу, о чем вы говорите», — жаловалась она, и в этой жалобе было уже предвкушение того веселья, которое чуть позже, как раскат грома после вспышки молнии, дойдет и до нее и которое она заранее была готова разделить с остальными. Если смеялись над чем-нибудь самоочевидно смешным, Татьяна Александровна с наисерьезнейшим видом (или слегка посмеиваясь над собой и над всеми) могла сказать: «Я не понимав, что здесь смешного…»
А гости? Кто были они, гости этого дома?
Сейчас и вы улыбнетесь такому подбору, случившемуся как результат самой надежной в мире селекции.
Родство ли душ, общность ли взгляды собирали за столом у Ермолинских настоящий парад эксцентриков.
Здесь были: писатель Леонид Лиходеев, известный в пятидесятые годы «король фельетона», до конца своих дней сохранивший не только острый, но глубокий ум и необычайное обаяние (о последнем свойстве я мог бы не говорить: это качество отнюдь не универсально и раскрывается лишь как удачно разложенный пасьянс исключительно при располагающих к этому комбинациях, то есть в определенном человеческом ансамбле, а дом у Ермолинских тем и был замечателен, что собирал в себе этот отборный ансамбль).