Историк и писатель, он же «парадоксов друг», — Натан Эйдельман, любовно называемый друзьями «Тоник», — приходил всегда с тяжеленным портфелем, а уходя, вовремя спохватывался: уже влезши одним рукавом в шубу, он начинал расстегивать портфель и извлекать из него экземпляр за экземпляром свежевышедшее издание очередной своей книги, надписывая тут же в передней: первый экземпляр — хозяевам, остальные — гостям, при этом кому-то не хватало, и Натан, смущаясь, извинялся, обещая вручить недополученное в этот раз при следующей скорой встрече.
Другой ценитель парадоксов, в конце своей жизни введший в обиход целое нешуточное (и, бесспорно, принципиально эксцентрическое) направление в культурологии и науке — кентаврисгику. Даниил Семенович Данин, ласково именуемый всеми Даня, в заключение вечера часто читал стихи. Лучше него Хлебникова, Ходасевича, Пастернака и Мандельштама не читал никто. Это признавал даже Юрский. Как правило, Даню не надо было долго уговаривать, он уступал просьбе хозяйки и всех гостей и «под занавес» читал «что-нибудь из…»
Сергея Юрского Татьяна Александровна любила как сына. Он приходил обычно позже других, часто после спектакля, и главной заботой Татьяны Александровны было уберечь кушанья в полном ассортименте до прихода Юрского.
— Оставьте Сереже Юрскому пирожок, — говорила Татьяна Александровна под руку тому, кто первым из гостей протягивал ее к блюду с пирожками.
— Вообще-то признайтесь, Татьяна Александровна, вы отводите нам роль массовки, — подтрунивал иногда кто-нибудь из особо ревнивых гостей, — роль этаких Растаковских и Бобчинских в пьесе, которую вы начали сочинять с конца, с того места, где написано: «Явление последнее. Те же и Юрский».
— А водка там еще осталась для Юрского? — ничуть не смущаясь, продолжала Татьяна Александровна своим характерным низким голосом, окрашенным словно старая фисгармония, вздохами, скрипами и хрипами — всеми обертонам и курильщицы с полувековым стажем.
— Да где вы видели, Татьяна Александровна, чтобы русский артист водку пил. Русский артист по природе своей трезвенник. Тем более — Юрский. К тому же он за рулем…
— Ну, рюмку-другую ему можно, — настаивала Татьяна Александровна тоном столь непререкаемым, будто согласовала это заявление с начальником московского ГАИ.
Порой список эксцентриков дополнял своим присутствием художник Борис Жутовский, автор удачного портрета Сергея Александровича, а также удивительного по заостренной, я бы скакал, чисто эксцентрической точности рисунка, на котором изображен Натан Эйдельман в гостях у Ермолинского.
Валентина Берестова — самобытного поэта автора превосходных стихов для детей, тонкого исследователя и знатока творчества А. С. Пушкина — в дом Ермолинских ввела его жена, художница Татьяна Александрова. Она, как и архитектор Женя Матвеев, была ученицей Татьяны Александровны Луговской в ту пору, когда последняя преподавала рисунок в Центральном доме пионеров. Уже после смерти Александровой книги Берестова продолжали выходить с ее иллюстрациями, и Валя трогательно дарил их друзьям, встреченным в доме Ермолинских, и надписывал «На память о Тане».
Сам В. Берестов сочетал какую-то удивительную мягкость, обходительность с меткой иронией первоклассного пародиста. Во время импровизированных монологов — от имени то Маршака, то Пастернака, чьим голосам Берестов подражал особенно удачно, его остроумие никогда не побеждало его природной деликатности и такта, как бы ни хотел он — опять же из высшей деликатности — скрыть свой воистину высокий ум — «резвой шалости под легким покрывалом».
А Людмила Петрушевская, еще одна всеми любимая писательница, художница, певица и по природе своего дарования несомненная клоунесса, — разве она своим участием в этих сборищах отборных вагантов не подтверждала верность тому общему знаменателю, к которому я, собственно, и клоню свой вывод?
Да простят меня те из достойнейших друзей и посетителей дома Ермолинского и Луговской, имена которых не упомянуты мною на этих страницах.
Перечислив лишь некоторых из постоянных гостей, я хотел только подчеркнуть ту атмосферу ума, иронии и веселья, которая царила в этом доме.
Была в этой атмосфере и доза того, что Сергей Александрович называл «балбесистостью» (Натан Эйдельман где-то даже написал про это…).
Татьяна Алекандровна страх как любила умную шутку, ценила меткое, образное слово, от кого бы оно ни исходило, ценила юмор ситуации и с удовольствием воссоздавала все это в своих рассказах, когда речь касалась далекого или недавнего прошлого.