Я родился в доме напротив, под 10-м нумером.
И кто знает, мы могли составлять единый обоз, двигавшийся по направлению к реке: моя двадцатилетняя кузина, которой доверяли гулять со мной, гордая возможностью без усилий обмана выглядеть матерью рядом с изделием якобы собственного изготовления, сажала меня в санки и вывозила на белый снег зимы. Мы пересекали Остоженку и по Коробейникову переулку спускались к реке.
Любимая с детских лет Пречистенка была осознана мною как общая родина: в доме по улице Фурманова, где жил Булгаков, жили и мои друзья. Другой мой одноклассник проживал над аптекой, куда С. А. ходил за лекарствами и кислородными подушками для больного Булгакова. Наконец, описанная у Ермолинского история, про то, как Николай Робертович Эрдман приехал на одну ночь из Вышнего Волочка, где он находился в ссылке, проститься с Булгаковым, поразила меня еще одним совпадением: в ней увидел я повторение хорошо знакомой мне с детства истории посещения Эрастом Павловичем Гариным своего опального друга в Сибири (Эрдман жил в Енисейске, на улице, между прочим, Сталина, а Гарин прилетел к нему на гидроплане за несколько тысяч километров — всего на несколько десятков минут).
«Сырую даль, рассвет, дома без труб, железных крыш авторитетный тезис» — все это я видел в доме у Гариных. Лучшие из всех виденных мною акварельных пейзажей — улицы и закоулки Вышнего Волочка — принадлежали кисти Владимира Тимирева, также отбывавшего ссылку в тех краях. «Так это невероятно интересно!» — слышу я снова голос Ермолинского.
Вообще, я прихожу к выводу, что С.А. обладал какой-то сверхестественной эманацией, притягивающей к нему невероятные совпадения. Так оказалось, что первая посылка, полученная им в голодные времена казахской ссылки от Елены Сергеевны Булгаковой, была собрана заботливыми руками подруги и соседки Е. С. по ташкентскому двору, где они обе находились в эвакуации, — Татьяной Александровной Луговской, с которой С. А. тогда еще даже не был знаком и мужем которой стал впоследствии.
Не раз я поражался тому, насколько тесно, почти мистически, переплеталась моя жизнь с жизнью этого замечательного человека еще до того, как он, без малого двадцать лет назад, в день Ильи Пророка, взошел в крестильню церкви Преображения Господня в Переделкине и, не желая ни в чем подменять условностью полный ход обряда, поднял на руки своего тогда уже пятилетнего крестника — моего сына. А было тогда С. А. восемьдесят лет.
Так я до сих пор не знаю, когда познакомился с Сергеем Александровичем. Знаю только, что все эти годы меня не покидало ощущение всю жизнь длившегося, судьбой дарованного родства.
В советской иерархии применительно к творцам существовала своя табель о рангах, где они подразделялись на «известных», «знаменитых», «выдающихся», «крупнейших» и так далее. Масштаб литературного дарования Ермолинского оценит история. Его же преданность Булгакову и память о нем, верность друзьям, честное служение слову делают Сергея Александровича, родившегося вместе с ушедшим от нас столетием, рыцарем без страха и упрека на многие будущие времена — до тех пор, пока будут в чести сами эти понятия: благородство, достоинство, любовь к ближнему и верность своему делу при любых обстоятельствах, обязательная даже для тех, кого Лев Толстой не успел благословить на это служение.
Т. Луговская.
Т. Луговская. Театральные эскизы. 1920-е гг.
С. Ермолинский и Т Луговская. Переделкино, начало 1980-х гг.
В гостях у Ермолинских. А. Демидова, С. Ермолинский, Т. Луговская. Конец 1970-х гг.
С. Ермолинский, С. Юрский, А. Хржановский, М. Чудакова. Конец 1970-х гг.
В гостях у Ермолинских. М. Седова («Муха»), племянница Т. Луговской, и В. Берестов. Конец 1970-х гг.
В кабинете С. Ермолинского. Н. Крымова, Д. Данин, Н. Эйдельман. Конец 1970-х гг.