Попадая в незнакомое общество, Эйдельман мгновенно завоевывал внимание и симпатии собравшихся. Вряд ли кто-нибудь еще мог похвастаться таким количеством друзей по всей стране, как он.
Авторитетом он пользовался непререкаемым. Кому я ни показывал мои пушкинские фильмы, будь то Ираклий Андроников, Булат Окуджава или кто-либо другой из литераторов, профессионально занимавшихся Пушкиным, первым вопросом был неизменный: «А Эйдельман видел ваши фильмы?» При всем многообразии профессиональных и человеческих интересов Пушкин для Эйдельмана всегда оставался особой темой и предметом особой любви. Он не расставался с ним ни на день. И в больницу, куда его доставили с диагнозом «тяжелый инфаркт», он взял с собой томик Пушкина и отказывался выпускать его из рук, хотя на этом настаивал медицинский персонал.
Доклады, с которыми часто выступал Натан Яковлевич в стенах музея Пушкина на Пречистенке, собирали не умещавшийся в зал круг горячих поклонников обоих — и лектора, и предмета его лекций. Устраиваясь в кресле перед столиком посреди сцены, Эйдельман прежде всего выгружал из портфеля, с которым он никогда не расставался, такое количество книг, что казалось невероятным, как они могли уместиться в этом портфеле и как его можно было без помощи мастеров по поднятию тяжестей оторвать от пола. Все книги были с закладками. По ходу того как докладчик, урча своим обворожительным басом, открывал один том за другим, чтобы процитировать Герцена или Салтыкова-Щедрина или привести какую-либо историческую справку, слушатели погружались в неведомые глубины мысли как самого историка, так и тех, на чье мнение он ссылался.
«Человек энциклопедических знаний» — вот уж к кому это определение относилось в полной мере. Трудно было представить себе что-либо из области истории или литературы, о чем не знал бы Эйдельман. А в силу своей доброты и простодушия он считал, что и собеседник его, кем бы он ни был, оснащен равными знаниями (чем подымал собеседника в его собственных глазах). Поэтому, к примеру, когда он диктовал номер телефона или адрес, он говорил так: «Номер дома запомнить очень просто — это разница в датах между битвой при Грюнвальде и Куликовской битвой. А номер квартиры — 58. Чтобы легче запомнить — годы жизни Герцена».
Натан был первым зрителем моих пушкинских фильмов. На премьерном показе он выступил с настоящим докладом, в котором утверждал, что фильм, помимо художественных достоинств, «тянет на докторскую диссертацию». Не скрою, было очень лестно услышать это из уст человека, до конца дней пребывавшего в звании кандидата наук, меж тем как буквально каждая его публикация могла составить докторскую диссертацию.
Однажды и мне удалось, хоть и косвенно, сыграть некую роль в творческой биографии, или, лучше сказать, географии, Натана Эйдельмана.
Вот как это было.
Мой итальянский друг, знаменитый сценарист, поэт и писатель (на этом перечень его профессиональных занятий прекращаю) Тонино Гуэрра, во время своего очередного визита в Россию в конце семидесятых годов задумал поездку в Ленинград. По этому поводу он пригласил меня, чтобы расспросить о кое-каких интересовавших его характерных особенностях питерской жизни для будущей книги. — Знаешь ли ты кого-нибудь, кто мог бы помочь мне в этом? — спросил Тонино.
— Да, я знаю такого человека.
— Кто он?
— Натан Эйдельман.
— Так ведь он учился вместе с моим братом, Юликом Крейлиным, — воскликнула Лора, жена Тонино.
— Ты можешь познакомить меня с ним?
— Разумеется.
К Гуэррам я зашел по дороге на студию. Продолжив путь, я сел возле «Мосфильма» в переполненный троллейбус, идущий к Киевскому вокзалу. Ухватившись за поручень, я поднял глаза, чтобы увидеть, с чьей рукой соприкасается моя рука, и тут же перевел взгляд на владельца этой руки. Им оказался Натан. Он, видимо погруженный в свои мысли, тоже заметил меня не сразу, а лишь тогда, когда я положил мою руку на его.
В тот же вечер мы были в гостях у Тонино и Лоры.
Тонино и Натан влюбились друг в друга с первой встречи. Следствием их знакомства было путешествие Натана с женой и с коллегой-историком в Италию. Следствием же путешествия стала книжка Эйдельмана. Она называлась «Оттуда». Название звучит как адрес отправителя. Но адрес получателя был всегда один, и если бы автор счел необходимым указать его, он означал бы: «Сюда».
В самой книге есть цитата из Салтыкова-Щедрина, не только подтверждающая, но и обосновывающая этот адрес: «Хорошо там, а у нас… положим, у нас хоть и не так хорошо, но, представьте себе, все-таки выходит, что у нас лучше. Лучше, потому что больней. Это совсем особенная логика, но все-таки логика, и именно — логика любви».