Эйдельман чуть ли не первым ввел в обиход понятие «медленное чтение». В век стремительных скоростей он предостерегал от соблазна верхоглядства, неминуемого при чтении «велосипедом», как он его называл.
Когда Эйдельман докладывал в устном сообщении или в новой книге об очередных своих открытиях, все поражались: как это исследователи полтора столетия ходили вокруг да около того или иного пушкинского текста, и никому из них до Эйдельмана не приходило в голову сделать еще один шаг. Но для этого требовалась самая малость: посмотреть на этот текст в неожиданном ракурсе.
Вот уж кто не был ни ленив, ни нелюбопытен, так это Натан Яковлевич. И удача вознаграждала его. Ему в руки плыл материал, лежавший вроде бы на поверхности в каком-нибудь провинциальном архиве, но до него никем не востребованный. Если говорить о «романах» Эйдельмана с архивными материалами, то, казалось, он мог бы произнести фразу, ставшую знаменитой в устах великого лицедея Марчелло Мастроянни: «Я любил жизнь, но и она любила меня».
Чаще всего мы встречались с Натаном в доме у наших общих друзей — Сергея Александровича Ермолинского и Татьяны Александровны Луговской. Во время этих застолий Натан порой зачитывал страницы своих дневников. Речь в них шла чаще всего о событиях, свидетелями которых были все мы. И все поражались зоркости наблюдений и глубине выводов, сделанных Натаном.
Если он уходил из гостей раньше других, то те из нас, кто знал манеру добрейшего Натана Яковлевича одаривать друзей только вышедшими его книгами, продвигались в переднюю вслед за ним. И тут Эйдельман расстегивал свой портфель и раздавал подарки, делая в книгах надписи-экспромты, всегда сердечные и часто остроумные, вроде: «Хржам, чтоб колосились».
Как мы с женой ждали нашего любимца, чтобы отметить в его компании мое пятидесятилетие! И как в пропасть упало мое сердце, когда за день до этого на студии, в монтажной (в том самом Спасопесковском), раздался телефонный звонок и я, сняв трубку, услышал: «Умер Эйдельман».
Казалось, пол-Москвы пришло провожать его в Центральный дом литераторов. Это были проводы человека, подарившего нам десятки, сотни удивительных встреч с лучшими, благороднейшими людьми прошлых столетий. И сегодня, спустя несколько десятилетий с этого дня, можно сказать: Натан Яковлевич Эйдельман занял по праву почетное место в ряду этих людей — тех, чьими трудами, чьим служением Отечеству гордится наша культура.
Н. Эйдельман в гостях у С. Ермолинского (рис. Б. Жутовского).
Кентавр Данин
…Идея о сродстве искусства и науки не нова, однако шестидесятые годы с их спорами о «физиках и лириках» оживили эту тему по-новому.
Даниил Семенович Данин был не просто приверженец этой теории. Будучи профессиональным знатоком во многих отраслях науки, он был не менее того оснащен знаниями в области профессиональной кинодраматургии. Это касалось прежде всего научно-познавательного кино. Нашлись и режиссеры, которые по-новому работали в этом жанре — такие как Феликс Соболев в Киеве, Слава Цукерман в Москве…
Такая многогранность интересов проистекала из самой природы научных знаний и искусства, предполагающей возможность установления новых связей, новых взглядов на давно, казалось бы, известные понятия. В искусстве живописном, в кино, в музыке да и в литературе обозначились такие явления или направления, как коллаж, полистилистика и т. п., то есть нечто, напоминающее природу мифологического кентавра.
Даниил Семенович Данин, знакомый с моими работами в кино, причислил меня к племени кентавров, возглавлял которое он сам. Он даже изобрел понятие, которое намеревался ввести в научный оборот как отрасль науки, занимающейся смежными искусствами, а также искусствами, находящимися на границе эстетики и науки.
В РГГУ Данин вел семинар и даже издал сборник — он, кажется, так и назывался: «О кентавристике», куда я по просьбе Д. С. написал в свое время статью.
Что за радость была беседовать с Даниным: он никогда не кичился широтой и многообразием своих знаний, но, наоборот, давал собеседнику шанс так же проявить себя!
А уж читать его прозу — радость не меньшая.
Перу Данина принадлежит одна из если не главных, то самых значительных мемуарных книг, посвященных тридцатым — шестидесятым годам прошедшего столетия, — «Бремя стыда».