Такого уровня была эта проза! (Позже я узнал, почему вплоть до последнего времени у нас не публиковались сочинения этого классика еврейской литературы…)
Как Юрский читал стихи, будь то Пастернак — перед глазами возникают нарисованные голосом Юрского картины:
или полусонные стрелки, которым
(Юрский изображал циферблат и полусонные стрелки на нем…).
Или Мандельштам… Слушатели, большинство из которых были людьми «эпохи Москвошвея», узнавали в артисте себя, когда он, читая, показывал:
Об этом можно вспоминать и говорить бесконечно, но лучше было бы собрать все сохранившиеся аудио- и видеозаписи его чтецких программ, ибо их можно рассматривать как национальное достояние и как уникальный вклад в нашу культуру, — и выпустить их доступным изданием.
…О том, как Юрский читал Пушкина с эстрады, я не говорю — этим восхищался не один я. И все же могу утверждать, что так, как он прочитал Пушкина в нашем фильме, он не читал ни до, ни после того. Это было, можно сказать, эталонное исполнение, такого духовного наполнения, такого вдохновенного и в то же время выверенного, тонкого и гармоничного прочтения повторить было невозможно даже такому великому артисту, как Юрский.
Юрский записывался в течение нескольких лет, пока шла работа над фильмами. Две смены запомнились мне особенно.
Неповторимость первой заключалась в самом замысле — свести воедино непосредственно время записи двух импровизаторов — поэта и музыканта, а также в нарушении всех технологических норм: ведь музыкальная и речевая фонограммы записываются по отдельности и сводятся вместе во время перезаписи. Но мне нужен был поэт, издевающийся над светской чернью, поэт в образе ерничающего паяца и делающий это в форме похожей на куплеты. И вот — Сергей Юрский занял место перед микрофоном, а другой микрофон был установлен у рояля, за ним находился композитор Альфред Шнитке, выполнявший в данном случае роль то ли аккомпаниатора, то ли тапера. Каждому из участников я расписал подробную партитуру, но Шнитке не знал, в каком темпе, с какой интонацией поведет свою партию Юрский, и включался мгновенно, как инструмент, чей тембр и темперамент заводится от батарейки, находящейся у партнера.
Я знал, что отец Сергея Юрского был директором Ленинградского цирка и что Сережа, можно сказать, вырос в цирке. Это не могло не сказаться на его артистическом даровании: любовь к острой форме, к клоунаде, к отточенному рисунку роли были характерными чертами этого дарования.
Звоня мне по телефону, он здоровался так, как традиционно приветствовали друг друга клоуны — раздельно, четко, форсированными голосами: «Здравствуй, Бим! — Здравствуй, Бом!» — «Здравствуй, Андрюша!..»
В эпизодах пушкинского фильма, которые я объединил под условным названием «Балаган», где Пушкин балагурит и фиглярствует, Юрский объявлял бравурным голосом штатного шпрехшталмейстера, каким тот обычно объявляет о «смертельном трюке»:
И дальше начиналась цирковая буффонада…
Это был фантастический спектакль, свидетелями которого стали, кроме меня, звукооператор Владимир Кутузов и Юрий Норштейн, исполнявший роль Пушкина в качестве аниматора.
Другая запись была не менее памятна, прежде всего тем, что произошло после нее. Это была утренняя смена, она длилась недолго, поскольку речь шла о дозаписи одного фрагмента, необходимость в которой возникла в результате главковских поправок — без них не обходился ни один мой фильм со времен «Стеклянной гармоники».
Юрский записал с первого дубля финальное стихотворение к фильму «И с вами снова я». Запись была назначена на утро того дня, когда в Театре на Таганке Москва прощалась с Володей Высоцким, и мы на студийных «жигулях» отправились к театру. Юрский двинулся к служебному входу, толпа расступалась перед ним, и мы с женой, следуя за ним как за поводырем, оказались в зрительном зале…