Следующей нашей совместной с Юрским работой была «Школа изящных искусств». В плане фонограммы фильм был построен как коллаж: основу музыкальной партитуры составляла музыка Шнитке, но в нее были включены сочинения других авторов — Баха, Шопена, Малера, песни Окуджавы и Высоцкого… И то же самое — в речевой фонограмме, которую обеспечивал в основном Юрский: проза Набокова соседствовала с монологами Ильи Кабакова, Юрия Соболева, Юрия Михайловича Лотмана в их собственном исполнении, а стихи Заболоцкого, Олейникова, Хармса, Дмитрия Александровича Пригова — со стихами Пастернака, Мандельштама, Бродского.
Сколько новых, неожиданных красок находил Юрский, читая стихи последнего, столь разные по содержанию и настроению! Вот интонация, пародирующая заштатного экскурсовода:
А вот — трагическое:
С таким же многообразием звучали обэриуты:
И рядом — горестный «Можжевеловый куст» Заболоцкого…
Во время работы над этим фильмом умер мой отец. Мне предстояли неизбежные в таком случае печальные хлопоты. Узнав об этом, Юрский посадил меня в свою машину и возил по всем нужным адресам. А вскоре навестил нас, чтобы утешить мою маму…
И не ко мне одному, я знаю, Сергей Юрьевич проявил такое участие. Он был человеком горячего сердца, и это видно по всему, что он делал в искусстве и в жизни.
Но как бы ни проявлялись по отношению к друзьям, и не только к ним, его внимание, любовь и сочувствие — ничто не могло быть сравнимо с тем, как они проявлялись в Юрском в отношении семьи.
Помню, как Сережа позвал нас в Дом актера, где должна была выступать с подготовленной ею чтецкой программой его дочь. Даша читала замечательно, но не могу сказать, что я не сводил с нее глаз, ибо я нет-нет да и поглядывал, и заглядывался, на сидевшего наискосок от меня счастливого родителя. Я не смог удержаться от того, чтобы сделать несколько снимков — по ним видно, какую горячую любовь излучают глаза Юрского. Казалось, весь «корпуса его изгиб», все его человеческое, отцовское и актерское существо пребывают на сцене вместе с дочерью…
Я благодарен Юрскому за то доверие, которое он оказывал мне, приглашая на свои премьеры. И даже не на премьеры, а на предпремьерные показы, после которых можно вносить в спектакль или фильм какие-то поправки. Из этого факта я могу сделать вывод, что я составлял для Юрского нечто вроде того, что сейчас называется фокус-группой. Иногда даже складывалось впечатление, что я составлял ее в единственном числе.
Из просмотров, которые я посетил, одним из наиболее памятных для меня был просмотр на «Мосфильме» фильма «Чернов/Chernov». Эта умная, зрелая режиссерская работа, к сожалению, не встретила адекватного отзыва критики, что можно отнести к неготовности оценивать работы хоть сколько-нибудь неординарные. Сюжет этого фильма — о жизни двух миров, отечественного и западного в их сопоставлении, надо думать, пришелся не ко двору нашей критике, либо ангажированной, либо профессионально беспомощной.
Юрский сыграл в картине роль дирижера, сыграл блестяще. И я был удивлен, когда узнал от него, что он хотел в этой роли снимать меня. Считаю — и мне, и фильму повезло, что этого не случилось…
Другим памятным событием для меня был дневной прогон поставленного Юрским спектакля «Правда — хорошо, а счастье лучше».
Дуэт, который представляли собой Ф. Г. Раневская и С. Ю. Юрский, оказался центром спектакля. И если Фаина Георгиевна, будучи сама на склоне лет, играла свою героиню, так сказать, согласно собственному паспорту, то Юрский в роли старика изумлял чудом перевоплощения. Другим украшением спектакля было участие в нем ансамбля Дмитрия Покровского. Юрского сблизила с Покровским общая работа на моей пушкинской трилогии. И он нашел точные и удивительно органичные места, чтобы дать артистам ансамбля возможность продемонстрировать свое уникальное искусство.
Но не только своими театральными и киноработами одаривал меня Сергей Юрьевич. О том, что он замечательный писатель, я узнавал по его книгам, которые он дарил мне и моей семье. Прочтя очередную его вещь, я тут же рекомендовал ее своим знакомым, ибо считал и продолжаю считать, что Юрский относится к числу выдающихся современных авторов. Буду рад и даже не сомневаюсь в том, что это мое мнение разделят потомки, притом не самые отдаленные. Юрский как автор выступил, кажется, во всех жанрах — и как прозаик, и как драматург, и как поэт. Он, как мало кто из коллег, владел сценическим словом. Но актер — мастак в сценической речи на театральных подмостках вовсе не всегда умеет выразить себя в речи письменной, даже элементарной, не говоря о художественной.