Юрский играет отца Бродского — Александра Ивановича. Ему очень идет форма, в которой тот ходил на работу в Музей флота, где он заведовал фотолабораторией, — китель с высоким воротником и фуражка… Надевая эту форму, Юрский преображается: он выглядит стройнее, движения его становятся более лаконичными и по-офицерски сдержанными.
Первый съемочный день — в знаменитой пирожковой на углу улицы Белинского и Литейного проспекта. Сюда зашли, чтобы вылить по кружке пива после футбольного матча с участием «Зенита», композитор Шостакович и морской офицер А. И. Бродский с сыном-подростком. Юрскому свойственна органика в высшей степени, и мне не надо подсказывать ему, как сдувают пивную пену, отойдя от прилавка, и как пристроиться к столику, за которым расположились Шостакович и его приятель…
В дни, свободные от съемок, гуляем по «Ленинграду Юрского». Каждый по очереди платит за другого, за обед или за ужин. Часто Юрского узнают и приглашают к себе за столик, а то и в отдельный кабинет. «Я с другом», — говорит он. Приглашают и друга.
На улице узнают реже. Когда не узнают и не разглядывают Юрского — разглядывает Юрский и показывает мне:
— Вот дом на Караванной, рядом с Невским. Вот за теми окнами на втором этаже была наша квартира, где я жил с родителями. А видишь вывеску на том доме? (Юрский умеет подмечать и любит комментировать детали, на которые не каждый обратит внимание.) Нет, как тебе нравится: «Мир диванов»? А ты покупал когда-нибудь абажур в «Планете абажуров»? Можем сыграть в города… «Город пуговиц…» Твой ход… А эта девушка, которая идет нам навстречу, чем она, по-твоему, принципиально отличается от остальных? Обрати внимание, у всех остальных встречных девушек голые пупки. Мода такая. А эта, видишь, отстала от моды. Не хочет свой пупок обнародовать. У, да ты фотографируешь… Тогда зайдем в один двор на Литейном. Напротив дома, где жил Салтыков-Щедрин…
Мне выпало путешествовать в обществе Юрского по городам и странам, куда нас приглашали вместе с фильмом.
Прилетев в Варшаву, он обрадовался возможности навестить старинного приятеля, режиссера Акселя, с которым работал в БДТ, когда тот ставил пьесу Брехта «Карьера Артура Уи»… А в Черногории до обеда, после которого мы обычно уезжали в какой-нибудь городок встречаться со зрителями, мы проводили время на пляже, где Юрский, обложив себя книгами и журналами, все же иногда отрывался от работы, чтобы совершить заплыв. В эти минуты я смотрел на него с восхищением и убежденностью в том, что, если бы не карьера актера, его ожидала бы карьера великого пловца, быть может олимпийского чемпиона: такой скорости и красоты в плавании кролем я в жизни ни у кого не видывал.
В очередной раз Юрского пригласили приехать представить фильм в начале этого года в Венеции. Причем выяснилось, что в Венеции он никогда не был. Приглашающие обещали поселить Сергея Юрьевича в знаменитом палаццо на берету Большого канала, любить и холить его в течение хотя бы двух-трех дней. И Юрский было согласился. Но после длительных переговоров все же отказался: такой напряженный рабочий график ему предстоял в эти дни… Незадолго до этого, на «Декабрьских вечерах» в Музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, состоялось выступление Юрского в ансамбле с приглашенными им музыкантами. Мы созванивались в процессе работы Юрского над этой программой, и он жаловался на все: на трудность подобранного им материала, на трудные репетиции, которые начинались в девять часов утра, на выставку, которая была приурочена к «Декабрьским вечерам». Это был поразительный вечер: Юрский блистательно читал стихи великих поэтов по-русски и по-французски, это был по сути моноспектакль: зрители живо реагировали на остроумный текст, на то, как артист, словно водит зрителя на поводке, заставляет его то изумляться, то восхищаться, то недоумевать, то снова радоваться…
Едва откланявшись после длительных аплодисментов, Юрский покинул Белый зал, и по его лицу, по походке видно было, чего стоило ему это выступление…
Он работал на износ до последних дней. При том что он, не скрывая, жаловался на здоровье. «Ухожу из театра», — твердил он как заклинание, которое не в силах был привести в действие…
Он не ушел из театра. И никогда не уйдет из нашей жизни, оставаясь в ней своим неповторимым искусством в фильмах, книгах, на телевизионном экране.
Когда я слышу или читаю слова шекспировского Гамлета: «Что за мастерское создание — человек! Как благороден разумом! Как беспределен в своих способностях, обличьях и движениях! Как точен и чудесен в действии! Как он похож на ангела глубоким постижением! Как он похож на некоего бога!..» — я думаю о том, что автор описывал любимого им человека, которого он хорошо знал. И этот человек был похож на Сергея Юрьевича Юрского.