Все случалось как бы само собой.
Я помню замечательные спектакли Мастера — такие как «Мольер», поставленный на телевидении, с Любимовым в заглавной роли, «Тартюф» во МХАТе, «Отелло» и «Женитьбу» на Бронной, «Дальше — тишина…» Не сомневаюсь, что найдутся свидетели — профессиональные критики, которые еще сделают достойный анализ этих творений. Но я не менее дорожу воспоминаниями о спектаклях, может быть, не столь удавшихся.
И вот почему. Эфрос, как мне кажется, был замечательным примером большого художника, который не боялся ошибиться. То есть, наверное и даже безусловно, страх неудачи или неполной удачи, не был чужд ему, как всякому творцу (кроме, возможно, того, который пишется с заглавной буквы).
Но, думаю я сейчас, ему, возможно, непросто давалось «быть живым, живым — и только, живым — и только до конца», вместо того чтобы оцепенеть в позе достигшего славы мэтра.
Нет, самоупоенность никогда не была свойственна этому художнику…
С женой Анатолия Васильевича, театральным критиком Натальей Крымовой, мы часто встречались в Переделкине, в Доме творчества писателей, у наших общих друзей — С. А. Ермолинского и Т. А. Луговской, вокруг них составлялся некий круг из жильцов Дома творчества, дачников и местных домовладельцев, объединенных общностью человеческих и творческих привязанностей и симпатий.
Кроме Ермолинских в этот круг входили В. А. Каверин и Л. Н. Тынянова, Д. С. Данин и Л. И. Лиходеев с женами, наезжающий в гости из города Н. Эйдельман…
Эти встречи сближали их участников.
Однажды по дороге из Дома творчества Н. А. Крымова говорит: «Я хочу, чтобы Анатолий Васильевич подарил вам свою книгу…»
Говорит она это на подходе к своей даче. За калиткой я вижу на террасе Эфроса, с которым еще не знаком. А. В. работает над второй книгой, ее рукопись разложена на столе.
Мы входим в калитку.
— Теля, ты хотел подарить Андрею свою книгу — формулирует Н. А. свое желание.
Я искренне смущен.
А. В. (он в своей излюбленной куртке) отрывается от рукописи, смотрит на меня глазами, прищуренными от солнца.
Я замечаю, как в эту минутную паузу он вдруг слышит голоса птиц, видит тени листвы на бумаге, радуется возвращению жены…
Смотрит на меня теми же прищуренными — но уже, как мне кажется, каким-то добродушно-хитроватым прищуром — глазами, открывает лежащий на столе экземпляр книги и не раздумывая выводит: «Андрею — с симпатией».
Я, конечно, понимал: «что ему — Гекуба», что надпись эта относится ко мне лишь условно и что он надписью этой выразил отношение к жизни в данную минуту, восприняв меня скорее как часть пейзажа этого солнечного летнего дня… К жизни, к которой он относился в этот день с явной симпатией…
…А может быть, первой встречей была не эта, а та, что произошла на узкой тропинке в том же Доме творчества писателей.
Думаю, что и сейчас мог бы найти углубление в этой тропинке, оставшееся от моей беспомощной попытки провалиться сквозь землю.
Попытка была вызвана фразой Н.А., увидевшей мое приближение издали:
— А вот идет мой любимый режиссер… Толя, познакомься…
Ничего себе, услышать такую аттестацию из уст жены режиссера-классика… При скидке на иронию Н.А., я восхищаюсь Анатолием Васильевичем, явно поощряющим такую широту взглядов жены-критика…
Мы уже знакомы, я искренне радуюсь успеху «Отелло» и получаю приглашение посмотреть следующую постановку. Ею оказывается «Дорога» — композиция по гоголевским текстам.
Спектакль не воодушевляет меня на высказывания, и при ближайшей встрече А. В. спрашивает без обиняков: «Я знаю, вам не понравилась „Дорога“. А чем именно вам не понравился спектакль?..»
…Теперь скажите мне, много ли найдется сегодня знаменитых режиссеров, которые будут допытываться у почти безвестного, младшего по возрасту коллеги, почему тому не понравилась его работа?..
Эти летние краткие встречи в Переделкине продолжались из года в год в течение нескольких лет.
Однажды, уже другим переделкинским летом, тяжело заболел наш малолетний сын.
Надо сказать, что, благодаря своему улыбчивому виду и добродушному нраву, он был любимцем наших знакомых. Анатолий Васильевич, кажется, не был исключением — во всяком случае, ему было с кем обменяться улыбкой, неизменно запрятанной в уголках глаз.
Но я не сомневаюсь, что, независимо от близости знакомства и степени симпатии, А. В. поступил бы так же, как он сделал это тогда.
Появившись в проеме раскрытого окна, он выслушивает последнюю сводку о здоровье сына: местные врачи не в силах ни поставить верный диагноз, ни тем более определить нужный курс лечения.