Лицо его всегда светилась улыбкой любви. Причем было ясно ощутимо, что любовь эта имеет двух равноправных адресатов: героя (героев) рассказа и зрителя. Фигура Андроникова не отличалась ни выдающимся ростом, ни идеальным телосложением, но я не помню, не знаю людей со сходными данными, которые обладали бы таким изяществом и артистизмом во всем: в движениях, в чувстве сцены, в неслыханном мастерстве подачи текста, где невероятная выразительность фразировки сочеталась с идеальной дикцией. И вот наступил момент, когда Андроникова я увидел воочию. Один из телевизионных фильмов с участием Андроникова «оформил» (сказать «оформил» — ничего не сказать: придумал для фильма оригинальное пластическое решение и остроумно воплотил его) замечательный художник Николай Двигубский. Не знаю, кому на телевидении пришла счастливая мысль пригласить Двигубского. Я учился вместе с ним во ВГИКе, где все его звали «Коля-француз», потому что он приехал поступать во ВГИК прямо из Парижа, как суп в кастрюльке из монолога Хлестакова. Изысканность и остроумие французской школы Николай принес с собой в нашу среду, и, глядя на его работы, коллеги всегда цокали языком и приговаривали: «Одно слово — француз».
И эта манера Двигубского в полной мере проявилась в его работе с Андрониковым. А поворот сюжета, благодаря которому мне удалось «живьем» увидеть Андроникова и, так сказать, вкусить его искусство, заключался вот в чем.
Двигубский, как и я, работал в это время (середина шестидесятых) на киностудии «Союзмультфильм». И в благодарность за сотрудничество с этим художником Ираклий Луарсабович согласился приехать на студию, показать фильм и повстречаться с работниками студии. Просмотровый зал был переполнен, и когда кончился фильм и зажегся свет, зрители фильма увидели перед собой героя фильма — приветливо улыбающегося, в безупречном костюме, белой рубашке с накрахмаленным воротничком и элегантном галстуке, завязанном широким узлом — то есть не так, как завязывал и его молодые пижоны, называвшие галстук «селедкой», а так, как завязывали его интеллигентные люди Москвы и Ленинграда, унаследовавшие эту манеру от своих предков. Когда мы, сидевшие в зале, посмотрели влюбленными глазами на Андроникова, то он, без всяких просьб или намеков, обратился к публике: «А сейчас, если хотите, я расскажу вам…» Не помню, что именно рассказал тогда Андроников, но помню, что зал взорвался благодарным возгласом и аплодисментами.
Андроников, выступающий перед публикой, — это зрелище незабываемое еще и потому, что, помимо наслаждения многообразным мастерством артиста, вы наслаждались созерцанием того, с какой полнотой и блеском воплощаются у вас на глазах сами понятия «талант» и «призвание».
Андроников, несомненно, был великим патриотом. (В скобках замечу, что примеры высокого патриотизма не всегда исходят от представителей так называемой титульной нации. Достаточно вспомнить в этой связи Гоголя, Раушенбаха — несть им числа.)
Так любить русскую культуру и так восславить ее носителей — Пушкина и Лермонтова, Есенина и А. Толстого, И. Певцова и Ф. Шаляпина, И. Соллертинского и В. Качалова — мог только человек, превративший свое искусство в служение родине.
Андроников был не только изобретателем жанра устного рассказа в его современном виде. Не только автором, актером, режиссером. Уникальным этот жанр в исполнении Андроникова становился благодаря необыкновенному богатству оттенков комического. Это не значит, что только юмористические, иронические краски были в палитре рассказчика. Он мог быть и часто бывал и драматичным, и эпичным, и лиричным. И все же в его устных рассказах преобладали оттенки комического.
Видимо, безотчетно, а скорее, в силу глубокого знания природы комического Ираклий Луарсабович в своих выступлениях исповедовал убеждения, однажды сформулированные великим комедиографом Николаем Робертовичем Эрдманом: «Драма — занятие не для серьезных людей…»
Мне на ум приходят, как говорил Пушкин, странные сближения. Одно из них подтвердил Мейерхольд, уловивший общие черты в искусстве Пушкина и Чаплина.
Андроников в совершенстве владел широкой палитрой комического, и нет ничего удивительного в том, что в отдельных эпизодах своих рассказов он напоминал (мне, во всяком случае) того же Чаплина.