А я, надо сказать, имел к тому времени одно увлечение, а именно: так называемое художественное слово. Во вгиковской программе был курс, который назывался весьма прозаично — «техника речи». По ходу учебы я читал несколько стихотворений и прозаических отрывков и имел, скажу без ложной скромности, заметный успех. Пробовал я себя в разных жанрах — и в лирическом, и в лирико-юмористическом. К последнему относился отрывок про поющие двери из «Старосветских помещиков» Гоголя. Лирическая же часть была представлена стихотворением Пушкина «Подъезжая под Ижоры…», и, помнится, мастер — Г. Л. Рошаль — назвал мое исполнение образцовым и просил его повторить на бис.
Моим кумиром был Игорь Ильинский, чьи концерты я старался не пропускать, благо некоторые из них проходили по соседству со мной и с музеем А. С. Пушкина — в Доме ученых.
И вот, отведав «художественного» чтения в стенах музея, я возымел наглое намерение предложить ему, то есть музею, свои услуги в качестве свежей артистической силы, с чем и решил обратиться к его директору.
Не помню, записался ли я предварительно на прием или решил все сделать явочным порядком, но помню только, что визит этот устроился без особых сложностей.
— Хотите что-нибудь прочитать у нас в музее? — переспросил Крейн. — Ну что ж. Для этого вы должны подготовить программу и показать ее нашему худсовету.
— А кто в него входит? — робко поинтересовался я, тут же отчетливо понимая, что никакую программу готовить я не буду и никакому худсовету не буду ее показывать.
— О, у нас в худсовет входят очень компетентные товарищи. И если уж они сочтут… А если… вы уж не взыщите… Так что… милости просим… — и Александр Зиновьевич сделал любезный жест, по которому, впрочем, не очень определенно можно было понять, куда именно меня милостиво просят — то ли в музей еще приходить, то ли тотчас же пожаловать прочь из кабинета.
Не знаю, отчего я спасовал тогда перед собственным желанием — возможно, из робости, а возможно, оттого, что не так-то, видимо, это мое желание было велико и встреча с директором музея расставила все по своим местам.
Прошло немало лет, и я вновь встретился с Александром Зиновьевичем. Я собирался снимать фильм по рисункам и рукописям Пушкина, оригиналы которых, как известно, хранятся в Пушкинском Доме в Санкт-Петербурге. Дубликаты же находятся в Москве, в музее на Пречистенке (тогда она называлась Кропоткинской улицей или, как объявлял один водитель троллейбуса, Кропотницкой).
Чтобы получить доступ к рукописному фонду, нужна была виза директора. Не знаю, вспомнил ли меня Александр Зиновьевич, когда я вошел к нему в кабинет. Подозреваю, что нет, но визу я получил без всяких бюрократических сложностей («принесите ходатайство, справку с работы» и т. п.) и в тот же день отправился на антресоли, где помещался отдел рукописей.
В рукописном отделе меня с первой же встречи обласкали своим вниманием Нина Сергеевна Нечаева и Алла Фрумкина — точная копия с портрета Анны Керн. Тогда-то я и оценил великий дар Крейна — собирать вокруг себя (а значит, вокруг Пушкина) людей талантливых, умных, приветливых и веселых, ведь и те, кого я назвал, и заместитель директора по науке Е. В. Муза, и А. С. Фрумкина, и Г. С Курочкина, и Лада Вуич, и Ирина Врубель, и другие сотрудники музея — все они обладали этими свойствами в полной мере.
В музее часто проходили концерты и творческие вечера, некоторые из них были исключительными по составу участников и качеству исполнения. Достаточно вспомнить выступления Д. Н. Журавлева, И. Л. Андроникова, С. Т. Рихтера, Олега Кагана, Лизы Леонской, Наталии Гутман, Алексея Любимова… Чтения Натальей Журавлевой цветаевской прозы и «Песен западных славян» А. С. Пушкина я старался не пропускать, а случались они почти ежегодно. Это же относится к концертам Сергея Юрского, к докладам Натана Эйдельмана, к исполнению Валентином Непомнящим собственной композиции по стихам Пушкина «Времена года»!..
Вечерам этим обычно предшествовало вступительное слово Крейна. Произносил он его в своей обычной манере, голосом слегка вкрадчивым, отчего казалось, что он немного грассирует и твердое «л» произносит как «в» — на польский манер. Слова его были до того точными, обдуманными, искренними, в похвалах он был до того щедр без преувеличений и лести, что удостоиться их почиталось честью едва ли не большей, чем выступать перед добрейшей и все понимающей музейной публикой.