После таких вечеров, как правило, собирались в небольшой комнате за кулисами, чтобы за чаем и бесподобными пирогами, испеченными местными кудесницами, еще раз вспомнить подробности только что услышанного и обсудить последние новости литературы, науки, политики. Если, как это часто бывало, среди присутствующих оказывался Натан Эйдельман, место рассказчика добровольно и единодушно предоставлялось на весь вечер ему; и тут мы узнавали о новейших научных открытиях или об уникальных богатствах какого-нибудь томского или иркутского архива, смотря по тому, откуда только что вернулся писатель. Он никогда не расставался с пухлым портфелем, из которого перед выступлением выкладывал на изящный столик тома разного формата и объема с закладками для цитат. Если кто-нибудь обращал внимание на этот портфель, он добродушным басом рассказывал про уборщицу из переделкинского Дома творчества писателей, которая, обращаясь к нему и кивая на портфель, сказала как-то: «Писатели бывают разные. Одни пишут из головы, а другие — из портфеля».
Иногда к чаю появлялась бутылка коньяка, и тогда первым тостом был тост «За шефа», при этом руки с рюмками тянулись к директору. Александр Зиновьевич не терялся и подхватывал: «За шефа», — переводя взгляд и рюмочкой кивая в сторону пушкинского портрета.
Нынче, входя в пышный вестибюль перестроенного музея и стараясь прикинуть, кому и чему мог бы быть посвящен такой музей (с равным успехом это может быть музей бальных танцев, или управления внутренних дел, или международных отношений и т. д.), я пытаюсь представить себе прежнюю планировку, а в ней отыскать мысленным взором маленькую уютную сцену и круто уходящие амфитеатром вверх тесные зрительские ряды. Их нет теперь, они исчезли, как исчезает на глазах подлинная московская интеллигенция, которую приводило сюда не суетное любопытство, а истинный интерес к культуре — им, казалось, был пропитан сам воздух музея.
Возвращаясь к своему фильму-трилогии по рисункам Пушкина, не могу не вспомнить о тех трудностях, которые сопутствовали этой работе. Еще на стадии сценария она была приостановлена распоряжением из главка, которое гласило: «Тема и материал не соответствуют специфике мультипликации». Вернуть эту работу в план студии помогли своими ходатайствами все те же добрые духи Пречистенки — И. Л. Андроников, А. З. Крейн, В. С. Непомнящий, Н. Я. Эйдельман. На это понадобилось более трех лет…
Во время вынужденного перерыва я сделал фильм по рисункам детей на темы из жизни и произведений Пушкина.
Когда фильм «День чудесный» был завершен, Александр Зиновьевич радовался ему как ребенок. На премьере, состоявшейся в октябре 1975 года, Крейн вышел на сцену Дома кино и процитировал пятилетнего рассказчика из нашего фильма, который своим удивительно обаятельным и слегка шепелявым голосом высказал предположение о том, что во время учебы в Лицее Пушкин получал пятерки, а может быть, «седьмерки» и даже «девятерки». «Мы ставим этому фильму „девятерку“», — заключил свое краткое выступление Крейн.
Запомнился последний юбилей Крейна. Собрание вела Лидия Либединская. Всем желающим поздравить Александра Зиновьевича она предоставляла возможность выйти на сцену, где стояло кресло юбиляра. Он не очень хорошо слышал, постоянно напрягал внимание и подносил руку к уху, напоминая Державина с репинской картины «Пушкин-лицеист».
Александр Зиновьевич почти весь вечер провел на ногах, так как среди поздравлявших большинство составляли дамы, а сидеть в их присутствии, да еще при словах, к нему обращенных, юбиляр, как воспитанный человек, позволить себе не мог.
В фойе были развешены фотографии, и на одной из них, времен Отечественной войны, Александр Зиновьевич был запечатлен в воинской шинели. Я знал, что его сослуживцами по зенитному дивизиону были знакомые мне директор «Союзмультфильма» М. М. Вальков и всенародный любимец, клоун и тоже директор — Цирка на Цветном бульваре — Ю. В. Никулин, и все пытался отыскать их на фото рядом с Крейном.
«Своего», союзмультфильмовского директора я хотел отыскать еще и потому, что его близость на старой фотографии к директору-пушкинисту могла мне напомнить примечательный эпизод из речевой практики Михаила Михайловича Валькова. Однажды, обращаясь к нашей сотруднице, изящной, умной женщине, безупречно профессиональному редактору Н. Н. Абрамовой, которая, вместо того чтобы «обличать» одного из подозреваемых в идейной нестойкости режиссеров, взяла его под свою защиту, М. М. произнес фразу, ставшую крылатой: «Наталья Николаевна, своей интеллигентностью вы мешаете нашему делу».