Но главное — огромный лоб. Я с детства помнил сравнение, которым наградил выдающийся музыкант и педагог Генрих Густавович Нейгауз своего любимого ученика Святослава Рихтера. Вернее, не его, а его череп.
Нейгауз писал, что череп Рихтера величествен, округл и прекрасен, как купол собора Святого Петра в Риме — шедевр великих зодчих Браманте и Микеланджело. (С тех пор, признаться, каждый раз, присутствуя на концертах Рихтера, я неизменно вспоминал очертания этого собора, а заодно и облик любимого мною Гоголя, который, как никто другой, превосходно описал этот собор и его купол. Вот куда заводит нас порой «машина ассоциаций»!)
Так вот, череп нашего гостя, его лоб ничуть не уступали канону великих зодчих Возрождения.
— Знакомьтесь, это Мераб, — сказала Наташа, видимо уже привыкшая к тому, что у каждого, кому она представляет Мераба, на мгновение останавливается дыхание — нет, не из пиетета перед человеком, с которым было заочно знакомо, кажется, все наше поколение, а от восхищения его обликом — физическим, сказал бы я, если бы этот физический облик не сопровождала какая-то духовная эманация. Слово «обаяние» кажется почему-то слишком бытовым и неточным.
Я уже сказал о застенчивой улыбке Мераба. К этому надо прибавить невероятно изящную пластику, какую нечасто встретишь у физически крупного человека. Возможно, именно высокий рост и крепкое сложение приучили Мераба к легкой, какой-то вкрадчивой походке, какую можно наблюдать у крупных зверей из отряда кошачьих. И очень тихий и при этом очень отчетливый голос. Я имею в виду артикуляцию, достойную профессионального лектора…
Эта встреча, которую запомнили, как оказалось, не только мы, но и Мераб, стала началом нашего знакомства, переросшего в сердечные отношения. Выяснилось, что Мераб видел и лестным для меня образом оценил мои фильмы. Выяснилось также, что у нас немало общих знакомых. К их числу надо отнести прежде всего нашего друга Натана Эйдельмана. Я знал, что каждый из них читал лекции на Высших курсах сценаристов и режиссеров, где преподавал и я. Однажды я присутствовал в аудитории во время жаркого диспута между Мамардашвили и Эйдельманом на тему «История и философия». После диспута слушатели задавали вопросы. Спросил о чем-то и я. И был поражен тем, насколько ответ был вразумительней и яснее вопроса. Как Мерабу удавалось говорить о сложнейших вещах с такой удивительной, я бы сказал, прозрачной простотой — было для меня всегда одной из главных загадок.
Помимо встреч у нас дома или у друзей Мераба Юрия Сенокосова и Елены Немировской, у которых он обычно останавливался, бывая в Москве, мы не раз встречались в концертах (в одном из них, помню, исполнялись сочинения нашего друга Альфреда Шнитке) и на приемах в английском посольстве. Приемы эти тоже были, как правило, связаны с какими-либо музыкальными событиями. Посол сэр Родрик Брейтвейт оказался не просто страстным меломаном, но и сам превосходно играл на скрипке. Во время этих встреч мы снова оказывались в обществе Мераба. Могу засвидетельствовать, что более легкого и приятного собеседника, чем Мераб, на темы отнюдь не философские мне встречать не приходилось. Так же как более тонкого ценителя и знатока различных сортов виски.
Запомнился день рождения Мераба, последний в его жизни. Пил Мераб с таким же мастерством и вкусом, как и философствовал. И на сей раз он оставался трезвее других, в том числе своих давних друзей по Институту международного рабочего движения и по редакции журнала «Вопросы социализма», располагавшейся в Праге, — Бориса Грушина и Владимира Лукина.
Не помню, чем мы одарили тогда Мераба, зато хорошо помню его подарок. Видя мое восхищение набором курительных трубок и инструментом для их обслуживания, выложенным на столе, он тут же выдал мне трубку, набил ее ароматным голландским табаком и подарил складной набор для заправки и чистки трубки. Мы беседовали, попыхивая трубками. А когда пришла пора выбить остатки табака и прочистить трубку перед тем, как набить ее заново, я механически протянул руку и взял один из двух наборов, лежавших на столе между мной и Мерабом. Он тем же жестом протянул руку и мягким, но решительным движением взял набор из моих рук.