Связь с историей, потребность в этой связи была естественным свойством Петра Ильича не только как журналиста, но и как человека.
Помню наши многочисленные прогулки — иногда в обществе Гарина — по «нашим» местам: редакция, как я уже сказал, помещалась на Погодинке, я жил в Мансуровском переулке между Остоженкой и Пречистенкой (в те времена — Метростроевской и Кропоткинской), Гарины — на Смоленском бульваре, так что весь ареал от Пироговки, Двичьего поля, Пречистенки до арбатских переулков и Старого Арбата с двусторонним в те времена движением авто и троллейбусов мы считали своим.
Эти прогулки, как правило, проходили в беседах. Гарин рассказывал удивительные вещи о художественной жизни двадцатых — тридцатых годов. Он тогда писал книгу воспоминаний, и мы с Петром были первыми, с кем он решил поделиться:
— Я придумал название для книги.
— ??
— «С Мейерхольдом».
Петр чаще всего молчал. Так что однажды Гарин сказал мне:
— А этот ваш приятель — умный.
— Я с вами согласен, Эраст Павлович. Но почему вы сделали такой вывод?
— Потому что молчит…
Помню, однажды мы дошли до Арбатской площади, свернули на Никитский бульвар и зашли в дом Толстого, где комнаты в нижнем этаже занимал Гоголь. В этом доме он и умер, незадолго до смерти здесь же, в камине, сжегши второй том «Мертвых душ».
В темных сенях мы подробно «прорабатывали» мизансцену этой драматической сцены…
… Не проходит и дня, чтобы я не вспоминал с нежностью и любовью Петра Ильича. Кажется, из самого воздуха изъята какая-то драгоценная частица, столь необходимая для ощущения полноты жизни. Примирить с этим, помимо мысли о будущей встрече, может только благодарная память о моем дорогом друге.
«Годами, когда-нибудь, в зале концертной…»
Святослав Теофилович Рихтер, его искусство, его человеческий образ относятся к числу не только самых сильных, но и самых сокровенных переживаний моей жизни. Эти переживания завладели мной с отроческих лет и поныне не покидают.
На своем веку я слышал немало превосходных пианистов. Сердце мое замирало от звуков скрябинских прелюдий под пальцами Владимира Софроницкого, мазурок Шопена в исполнении Владимира Горовица или сонат Бетховена безупречного во всех отношениях Эмиля Гилельса. Но если вы хотите понять, в чем гениальный интерпретатор Баха Гленн Гульд уступает все же, на мой взгляд, Святославу Рихтеру, послушайте в исполнении того и другого хотя бы первую до-мажорную Прелюдию Баха из первого тома ХТК. Ледяные, астральные звуки Гульда и согретое человеческим теплом звучание Рихтера. Кстати, у нас есть возможность соотнести трактовку двух великих пианистов с известной программой этой музыки — евангельским сюжетом «Благовещение»…
Рихтер, пожалуй, единственный, в чьем искусстве сочетается эта «музыка сфер» как образ божественного совершенства, соединяющий нас почти на чувственном уровне с запредельными мирами, и высшая человечность, лишенная каких-либо сантиментов.
Очень, по-моему, точно сказал о Святославе Рихтере Альфред Шнитке: «В его исполнении музыка становится чем-то большим, чем музыка».
«Казус» Рихтера для меня, помимо его музыкального гения, состоял в его многоликости. Мне нравилась его страсть к путешествиям, среди которых он предпочитал пешие прогулки; нравилось его увлечение живописью: не только в качестве зрителя, но и в качестве творца, заслужившего восхищение самого Р. Фалька; нравилась его погруженность в культуру, в искусство во всех его видах и проявлениях, — свойства, наверняка присущие ему с юности, но, несомненно, развитые в общении с его великим учителем Г. Г. Нейгаузом. А его преданность учителю, далеко не всегда свойственная выдающимся ученикам, восхищала.
Рихтер обожал театр, был страстным синефилом и близко к сердцу принимал все, что связано с миром любимых им авторов; знаю от людей, слышавших это от Рихтера, что он готов был лично расправиться с убийцей Пазолини. А любовь Maestro к маскарадам как к самому, быть может, непосредственному воплощению идеи игры — то ли она возникла как итог и следствие всех упомянутых мной свойств, то ли свойства эти вытекали из глубокого понимания игровой природы искусства…
Впечатления от концертов и записей органическим образом дополнялись другими.