Мы были растроганы проявлением такой заботы к благородным животным. Нам оставалось только сожалеть о том, что все они почили, не дождавшись того часа, когда Генерал и Бонапарт смогут даровать им свободу.
Перед тем как приступить к съемкам фильма «Полторы комнаты», я сделал получасовой этюд «Полтора кота». Тонино этюд понравился, и он сказал свое знаменитое «феноменале».
Когда подошло время снимать большой фильм с Алисой Фрейндлих и Сергеем Юрским, согласившимися сыграть родителей поэта, на меня нашло понятное волнение. Съемки должны были проходить в комнатах, где жил Бродский. Тонино и Лора находились в это время в Петербурге. В один из дней, когда происходило освоение этой естественной декорации и первая репетиция с актерами, Тонино попросил разрешения присутствовать при этом. Я, разумеется, был только рад. Тонино опытным взглядом оценил обстановку, познакомился с актерами и перед уходом обратился к ним: «Вы должны помочь ему. И должны верить ему, потому что он — поэт…»
И как же радовался Тонино, когда смотрел готовый фильм! И опять мне повезло: Тонино и Лора оказались в Москве накануне премьерных показов — сначала в ЦДЛ, а потом в Доме кино. И Тонино с радостью согласился представить фильм. А я был счастлив, что вновь удостоился слов, сказанных Тонино в начале съемок:
— Вы увидите фильм о большом поэте, сделанный большим поэтом…
Вскоре предстояла премьера и в Питере. Узнав об этом, Тонино заявил, что он непременно должен поехать в Петербург и там тоже представить фильм. Что он и сделал, к моей безмерной радости.
Тонино обладал прирожденным педагогическим даром. После окончания университета в Урбино он некоторое время учительствовал там же. Он всегда с благодарностью вспоминал своих учителей. Прежде всего тех, кто учил его видеть.
— Смотреть и видеть — вовсе не одно и то же. Главное для художника — научиться видеть. Видеть то, что не увидели другие, — слышал я не раз от Тонино.
Он любил вспоминать ту минуту, когда он осознал это. Как-то учитель спросил Тонино: «Как ты думаешь, на что похожи следы, которые оставляет курица, ступая на влажную от дождя землю?» И сам же ответил: «На иероглифы…» «С тех пор, — продолжал Тонино, — я стал смотреть на мир другими глазами».
Я не раз присутствовал при встречах Гуэрры со студентами — в университете Сан-Марино, на Высших курсах сценаристов и режиссеров, где Тонино всегда был желанным гостем, в Петербургском университете, во ВГИКе… Некоторые поучительные истории Тонино повторял раз от разу, но в этих повторах всегда появлялись новые краски. И всегда в выступлениях Тонино, которые с блеском переводила Лора, были неожиданные и поистине завораживающие моменты. К тому же надо учесть, что Тонино был выдающимся актером и с первых же слов овладевал вниманием любой аудитории.
Вот два случая, когда Тонино откликнулся на мою просьбу обсудить замыслы предстоящих фильмов.
— Ты должен обращать внимание на то, что можешь увидеть только ты один, — советовал он мне в связи с предполагаемой постановкой по «Путешествию в Арзрум» Пушкина. — …Например: ты видел когда-нибудь белые тени? Ну да, на это мало кто обращает внимание. А я вот видел ранним утром осеннее поле, покрытое инеем. На краю поля росли деревья. И когда взошло солнце, иней стал таять. И только те места, куда падали…
В одну из первых наших встреч, когда мы только узнавали друг друга, я спросил Тонино, как он относится к Гоголю.
— А я что, по-твоему, похож на дурака? — спросил меня в ответ Тонино. И, дождавшись моей реакции, расшифровал свой вопрос: — Только дураки могут не любить этого писателя…
Он с энтузиазмом отнесся к моей идее снимать фильм по опере Шостаковича «Нос». И, вспомнив, что майор Ковалев, обнаружив пропажу носа, прикрывал платком гладкое место на своем лице, показывал, как он себе это представляет…
Несколько лет подряд мы снимали дачу в Переделкине, где нас навещали Тонино и Лора.
В один из таких приездов Тонино изъявил желание посетить могилу Пастернака. Уже на подходе к кладбищу Тонино вдруг остановился:
— Как же так, мы придем без цветов…