Тут его взгляд остановился на соседней поляне, где росли полевые ромашки. И Тонино, довольный своей находчивостью, сорвал несколько цветов…
Так же Тонино поступил во время нашего визита в Прилуцкий монастырь в Вологде. На кладбище этого монастыря похоронен поэт Константин Батюшков, живший последние годы и скончавшийся в Вологде. Я рассказал Тонино о том, как высоко це нил Батюшкова Пушкин. А также о том, что Андрей Тарковский, во время своей поездки на север оказавшийся в Прилуцком монастыре у могилы Батюшкова, сказал, что хотел бы быть похоронен в таком вот месте.
И Тонино долго стоял у скромной ограды, потом с каким-то, как мне показалось, особым чувством дотронулся до надгробия, прежде чем положить цветы к его подножию.
И Вологда, и Кириллов-Белозерский, и Ферапонтов монастыри произвели на Гуэрру огромное впечатление. Сохранился материал, снятый во время этого путешествия, где он комментирует увиденное так, как это мог сделать только большой поэт.
Гуэрра мог опоэтизировать любую вещь. Даже будильник без стрелок. У него есть рассказ про то, как нищий араб, не имеющий ничего, кроме такого будильника, каждый день приходит с ним на базар в надежде продать его. И каждый день к нему приходит старуха-бедуинка со своими раздумьями, не купить ли ей этот будильник. Ведь если закрыть глаза, то в ночной тишине равномерное тиканье часов можно принять за стук чьего-то сердца…
Я мог бы еще многое рассказать об этом великом поэте и великом человеке. Но будет, должно быть, правильно, если я уступлю место самому Тонино — пусть читатель услышит его голос не в моем пересказе.
Вот несколько его образов.
…Все буквы, которые в прошлом слагали на крышах коммунистические лозунги, теперь упали на фасады домов, чтобы обозначить названия банков и слова реклам…
Подходя к Зимнему дворцу, слышу за спиной шум быстрых шагов и на мгновение вспоминаю о большевиках, которые в семнадцатом наспех пересекли площадь и свергли правительство. Но это спешили американцы, начался дождь, и они были покрыты легкими накидками из пластика, которые делали их похожими на коконы.
Страх — друг телевизоров и семейного эгоизма. Едим мясо вместе с изображением, в то время как голос, выходящий из бездушного механизма, заполняет собою молчание, царящее между мужчиной и женщиной, между родителями и детьми. Надо бы вернуться туда, где слово вновь возвращено нашим детям и образы зреют в нашей фантазии.
…Как всякий поэт, Тонино был необычайно чувствителен к таким природным явлениям, как дождь, снег, туман, иней. Сознавая приближение конца, он говорил: «Я могу смириться со всем, с чем придется расстаться. Но как согласиться с тем, что я никогда больше не увижу спектакль снегопада…»
…И даже когда я путешествовал без Тонино, я мысленно представлял его рядом, представлял его реакцию на те или иные происшествия или явления: Феноменале! Страординарио! Миравильозо! (Fenomenale! Straordinario! Meraviglioso!)
…В начале марта того памятного года, когда мы собирались поздравлять Тонино с очередным — девяносто вторым! — годом рождения, в Суздале, столь любимом Тонино, проходил фестиваль анимационных фильмов. Я много раз бывал в этом городе, в его церквях и монастырских храмах, и в тот год, посещая их, всюду возносил молитвы о выздоровлении раба Божия Антона: от Лоры были неутешительные известия о состоянии здоровья Тонино.
Уже по дороге из Суздаля в Москву я решил заехать в старинную церковь в Кидекше, построенную еще при Андрее Боголюбском, чтобы посмотреть на широко разрекламированные фрески, самые древние на суздальской земле.
Однако никаких фресок, ни даже их следов внутри церкви я не увидел. Когда я поделился своим недоумением с местным смотрителем, он как-то простодушно и даже, я бы сказал, ласково указал мне место, покрытое густым инеем, и предложил мне поскрести в этом месте ногтями Я последовал совету смотрителя, стараясь действовать как можно осторожнее. Каково же было мое радостное и изумление, когда под пальцами моими сантиметр за сантиметром стали открываться фрагменты древней фресковой живописи.
Причем их красочная прелесть являлась тем изумительнее, что контрастировала она с ослепительно белыми кристаллами инея. Это походило на сцену из фильма Ф. Феллини «Рим», где строители метро при подземных работах наталкиваются на старинные фрески, которые буквально на глазах исчезают под воздействием воздуха…
Я тут же, глядя на старинные фрески в обрамлении инея, позвонил Лоре. Я слушал, как она пересказывает эту историю Тонино. И когда она кончила, до меня донеслось еле слышимое — ибо громко говорить Тонино уже не мог, — хорошо знакомое: meraviglioso!