Насчет профессии Ивана у бабушки сомнений не было: я, как всякий мальчишка, был помешан на автомобилях и с благоговением смотрел, как на чудодеев, на тех, кто ими управлял.
В детстве я страдал отсутствием аппетита (как бы это усовершенствовало мою жизнь сегодня!). Хоть как-то покормить меня удавалось бабушке исключительно под рассказы о том, какой — пока я спал — приезжал автомобиль, и какого у него цвета были колеса, а какого руль, и во что был одет шофер (полагалась полная раскраска всех деталей его костюма, включая непременный кушак (ну как же: «…сидит на облучке в тулупе, в красном кушаке…»)). Таким образом, я давал бабушке надежду на то, что будет съедено ровно столько ненавистной мне манной каши на воде, сколько цветов будет задействовано в ее описании явления шофера за рулем полуторки или даже автобуса (чаще всего — голубого).
Отец, вернувшийся после войны из Германии, где он оказался в составе фронтовой бригады артистов, привез мне в подарок три крошечных гоночных машинки: красную, синюю и белую. Машинки различались по форме и по названиям, которыми обозначил их отец: додж, бьюик и шевроле.
Не знаю, что мне больше понравилось — цвет машинок или их названия. Это были, наряду с двумя тряпичными куклами, самые любимые мои игрушки.
Что касается машинок, то они оставались любимыми даже тогда, когда я лишился их. Сердобольная моя мама, дабы не поддерживать во мне инстинкт собственника, имела обыкновение, не оповещая меня об этом, дарить мои куртки, рубашки (ею же по большей части и сшитые) и игрушки, когда я, по ее мнению, из них вырастал, другим детям из разряда неимущих.
Уж не знаю, как этой участи избежали Иван и Федор, мои товарищи, наперсники моих детских забав, изделия волшебных бабушкиных рук и терпеливые свидетели ее усилий, сходных с усилиями героини одного из первых фильмов братьев Люмьер под названием «Кормление бэби».
В Бюро пропаганды советского кино (БПСК — так сокращенно называлась организация, в буквальном смысле слова кормившая многих кинематографистов, временно оставшихся без работы) выпускались буклеты, посвященные творчеству знаменитых артистов, и фотографии с их изображением.
Редактором буклета, посвященного творчеству Фаины Георгиевны Раневской, была моя жена. По ходу работы ей приходилось многое уточнять и согласовывать с Ф. Г., и она часто бывала у нее дома.
Фаина Георгиевна была известна своей расточительной щедростью, проявляемой по отношению к людям, ей симпатичным, и часто не отпускала гостей без подарка. В один из визитов Маши она решила подарить ей старинную шкатулку. Маша стала категорически отказываться. Тогда Ф. Г. сняла с полки изящную деревянную статуэтку, изображавшую волшебную птицу Гамаюн.
— Ho от этого вы не сможете отказаться! — сказала она. — Ведь у вас есть сын. Эта птица принесет ему счастье…
Вернувшись домой, Маша торжественно водрузила птицу на полку, объяснив сыну ее высокое предназначение. Сын, кажется, вполне усвоил это и время от времени дарил птицу любовными взглядами, приговаривая шепотом: «Птица Яневская…»
Она и сейчас стоит на полке в комнате сына, продолжая безотказно выполнять свою миссию, как завещала ее прежняя хозяйка.
Я уже, кажется, рассказывал, как на следующий день после показа моего мультфильма «Стеклянная гармоника» в Госкино — показа, результатом которого явилось запрещение показывать этот фильм где бы то ни было, — я получил повестку из военкомата. Там мне вручили приказ о призыве в ряды вооруженных сил и предписание явиться в штаб дважды краснознаменного Балтийского флота.
Я направлялся на службу в полк морской пехоты в должности командира взвода БРУ (батареи реактивных установок). «БРУ так БРУ», — подумал я и двинулся в направлении покосившейся набок деревянной развалюхи, насквозь пропахшей крепким табаком, перегаром и трудовым потом взводных командиров. Развалюха эта служила общежитием для офицеров морской пехоты — любимого рода войск тогдашнего адмирала флота Советского Союза С. Горшкова.
Хорошо помню первую ночь, проведенную в общежитии. Вернее, пробуждение после этой ночи. Спал я крепко, несмотря на дружный храп соседей, утомленных трудами по боевой подготовке и усвоению принятой после этих трудов дозы горючего. Я даже видел сладкие сны, какие видел Ванька Жуков или заснувшая в парах столярного клея Каштанка. В последнем из этих снов я увидел уголок домашнего очага, покинутого мною сутки тому назад. Там на стене напротив моей кровати висела большая репродукция «Мадонны Литты» Леонардо да Винчи. Ее восхитительные черты, умиротворенность и нежность, которыми был проникнут этот образ, почти слышимая, как музыка, гармония красок — вот что я видел в последнее мгновение перед тем, как проснуться.