А открывши глаза, я лежал несколько секунд в изумлении, похожем на шок, силясь понять, где я нахожусь и как я здесь оказался. Глазам моим предстал огромный обрубок чьей-то лысой головы с острой бородкой — так выглядят профили с усеченной шеей, выдавленные на медалях. Из-за головы выдвигались шеренги солдат в касках с автоматами Калашникова наперевес. Внизу была подпись: «Сегодня мы не на параде, мы к коммунизму на пути. / В коммунистической бригаде с нами Ленин впереди». Этот плакат был прикреплен к стене с рваными обоями. Он служил единственным украшением офицерского жилья.
В казарме, где располагалось мое подразделение, я увидел много других плакатов. На них было подробно изображено, что надо делать солдату и матросу в случае химической (газовой) атаки или атомного удара.
В одном из помещений висел в раме «Макет ударно-спускового механизма АКМ» (автомата Калашникова модернизированного). Макет этот представлял собой комбинацию выкрашенных в разные цвета металлических деталей и был действующим, так что, если вы передергивали затвор, курок приводился в состояние взвода и весь механизм находился в ожидании «выстрела», который происходил у вас на глазах, как только вы надавливали пальцем на курок.
Этот макет походил на лучшие образцы современного искусства — все эти «контррельефы», «ассамбляжи», «инсталляции». Да по сути дела он и являлся произведением искусства, воистину неведомым шедевром.
Когда подошли к концу два года моей службы, командир выразил искреннее огорчение по поводу того, что я возвращаюсь на гражданку. (Надо заметить, что все мои бывшие сослуживцы — взводные командиры вышли в отставку в генеральском звании, — вот от какой карьеры я отказывался.) Желая все же, вместе с почетной грамотой за отличную службу и медалью «За отвагу», еще чем-то отметить мой вклад в боевую и политическую подготовку личного состава, командир приказал дежурному матросу снять со стены макет ударно-спускового механизма и доставить его в офицерскую комнату. «Пусть твой курок всегда будет на взводе». — проникновенно пожелал комбат и вручил мне предмет моего восхищения.
С тех пор он висит над дверью в моей московской квартире. Друзья-художники, заходя в гости и видя этот макет, не сговариваясь, произносили одну и ту же фразу: «Кабаков отдыхает!» А кто-то даже сказал: «Кабак увидит — застрелится!»
Однажды ко мне в гости пришел Илья Кабаков. По счастью, он не застрелился, а только восхищенно цокал языком, глядя прищуренными глазами на этот шедевр. Вскоре он покинул родину. И там, за ее пределами, видимо, не только отдыхает, но и много, как известно, и успешно работает.
Эраст Гарин в роли дьячка Савелия Гыкина в фильме «Ведьма» (реж. А. Абрамов).
Автограф П. Аташевой на книге, подаренной ею Э. Гарину.
Мои первые куклы — шофер Иван и матрос Федор.
Птица Гамаюн, подаренная Ф Раневской моей жене Маше.
«Дом Малого»
Сейчас я живу на Васильевской улице. Одним концом она выходит на Тверскую, к дому, где жил в студенческие годы Геннадий Шпаликов, кинодраматург и поэт, обожатель авиации и цирка. В этом же доме жили и другие знаменитости, клоун Карандаш и конструктор вертолетов Н. Камов, — каждый прохожий может найти этому подтверждение в виде трех висящих в ряд мемориальных досок.
Другим концом Васильевская упирается в Тишинскую площадь. Раньше там был знаменитый на всю Москву Тишинский рынок.
— писал Шпаликов.
Этот же район, Тишинку, называл Иосиф Бродский в числе наиболее дорогих ему московских мест. Он часто гостил здесь у своего друга, замечательного переводчика Виктора Голышева. И однажды зарисовал окно в голышевской комнате, выходящее во двор, и тополь за оконным переплетом.
Вышло так, что я гляжу на этот же тополь, только с противоположной стороны: одно из окон нашей квартиры как раз на него выходит.
А когда я подхожу к соседнему Белорусскому вокзалу, почти что механически вспоминаю стихи Бродского: