— и на меня находит приступ жажды, и я ощущаю вкус газировки, которой торговали раньше на каждом углу.
В другом доме на Васильевской, между 1-й и 3-й Брестскими улицами, жил последние годы народный артист Советского Союза Константин Александрович Зубов. Но о нем я еще вспомню чуть позже.
Я пишу об этом потому, что хочу рассказать, как тесно связаны места нашего обитания с образами близких или просто интересных нам людей.
Так, мой добрый товарищ, он же друг Иосифа Бродского и лучший знаток Петербурга, историк Владимир Герасимов живет в Питере на набережной реки Фонтанки в том доме, где жил у своих родителей по окончании лицея Александр Сергеевич Пушкин. В другой части того же дома и непосредственно в комнатах, занимаемых семьей Герасимова, жил человек, ставший одним из создателей, в прямом смысле этого слова, того облика Петербурга, который так вдохновенно воспел Александр Сергеевич:
Речь идет об архитекторе Карле Ивановиче Росси. Перед глазами сразу возникает вид улицы его имени с Александринским театром в перспективе, Михайловский театр и другие прекрасные строения на площади Искусств, здания Сената и Синода на Сенатской и так далее.
Но с Васильевской улицы я начал лишь для того, чтобы планомерно организовать движение вспять по исторической перспективе, то есть дойти до первого моего местопребывания на этом свете, не считая роддома на Пироговке.
Этим местом был Мансуровский переулок, дом номер 10. И сейчас я готов рассказать о том, что я еще помню и чего уже нет. И о тех, кого уже нет, но кого я помню.
А помню я булыжник, которым был мощен переулок. Иногда от соприкосновения с металлом или камнем из булыжника выщербливались осколки. Мы радовались блесткам кварца на изломах, а более всего тому, что при ударе двух кусков друг о друга высекалась искра (тогда мы еще не знали, что таков был способ добычи огня у первобытных племен).
Зимой, когда булыжник обледеневал, мы прикручивали к валенкам снегурки и «английские» коньки (так они назывались, уже не снегурки, но еще не «гааги» и не «норвеги») с помощью обрывков бельевой веревки, продетой в ушки над полозьями, и щепок и выходили «на лед». Иногда посреди переулка мы устраивали игру в хоккей с самодельными клюшками (однако самый «крюк», а также рукоять непременно должны были быть обмотаны широкой изоляционной лентой, как это было у игроков в командах мастеров). Мне до сих пор снятся порой эти ледовые ристалища под рассеянным желтым светом, исходящим в виде расфокусированного конуса, от единственного на весь переулок фонаря. Ледовая корка не меняла естественный рельеф мостовой, и мы не столько скользили на коньках, сколько подпрыгивали на них, перескакивая с булыжника на булыжник.
У нас были любимцы среди мастеров хоккея, во всяком случае, у тех из нас, кто хоть раз побывал на хоккейных матчах, проводимых на открытом воздухе перед Западной трибуной стадиона «Динамо». И мы старались подражать А. Тарасову и Сологубову, Бабичу, Шувалову и Боброву. Моим же любимцем был похожий на пингвина в своих доспехах вратарь Григорий Мкртчян.
Возле ворот на тротуарах возвышались гранитные тумбы в форме конуса со срезанной вершиной. Они еще походили на гигантских размеров наперстки или куличики, которые с помощью ведерок возводят в песочницах малыши. Уже после того как они исчезли (их ликвидировали, должно быть, тогда, когда асфальтировали переулок), мы узнали, что к этим тумбам привязывали лошадей, они так и назывались: «коновязные».
По Кропоткинской (до и после этого временного названия — Пречистенке) ходили трамваи. Я не относился к тем смельчакам, которые любили прокатиться на «колбасе» — змееобразном приспособлении из дутой резины, помещавшемся снаружи вагона и выполнявшем роль сцепления между буферами.
Юрий Карлович Олеша еще застал и описал в своей знаменитой книге «Ни дня без строчки» те времена доэлектрической эры, когда вагончики по рельсам двигались с помощью лошадиной тяги. Этот вид транспорта назывался «конка». И пассажиры такого вагончика привставали со своих мест, а мужчины снимали картузы, когда где-нибудь у Пречистенских ворот в вагон входил Лев Николаевич Толстой, ехавший к себе домой, в усадьбу, находившуюся в Хамовниках.
Чтобы въехать во двор нашего дома, надо было приоткрыть чугунные ворота. Они исчезли в первые же годы перестройки, как только было объявлено, что с особой охотой и по особым расценкам в качестве металлолома принимаются цветные и тяжелые металлы, а в ларьках появился дешевый заграничный питьевой спирт с благородным названием «Рояль».