Зоя Борисовна настойчиво предлагала мне при следующих визитах в Ленинград останавливаться у нее. «Как это делал всегда Слава», — добавляла она. (О ее дружбе с С. Т. Рихтером было известно.)
Когда настало время вплотную заняться фильмом о Бродском, я позвонил Зое Борисовне и, не успев изложить предполагаемый план моей поездки, услышал: «Прямо с вокзала, никуда не заезжая — к нам, и только к нам! Мы с Настей будем вас ждать!» Это был дом, где я всегда был обласкан Зоей Борисовной и Настей.
В силу трагических обстоятельств, случившихся в ее юности, Настя, дочь Зои Борисовны, лишилась возможности самостоятельно передвигаться. Но она проявляет редкую в ее положении силу духа, продолжая работать над новыми гобеленами, интересоваться всем, что происходит в искусстве, посещать концерты и спектакли… Живя, а потом часто бывая у Томашевских, наблюдая мать и дочь в их взаимоотношениях, я могу утверждать, что стойкостью душевной и способностью к преодолению жизненных невзгод Настя обязана прежде всего матери…
В те дни, что я провел в доме Зои Борисовны и Насти, я засыпал и просыпался на исторической тахте в историческом кабинете и с вечера и с утра обсуждал план походов к друзьям, свидетелям, очевидцам, которые могли что-то вспомнить и рассказать об Иосифе Бродском.
И всегда это были люди, с которыми дружила или которых хорошо знала Зоя Борисовна Томашевская. Таким образом, я убедился не только в том, что в Питере среди интеллигенции все знают всех, но и в том, что Зоя Борисовна Томашевская была воплощением всего, что связано с представлением о питерской интеллигенции, выразительницей питерского духа и своеобразным центром притяжения.
И, как я и ожидал, все, о ком сообщил мне В. Уфлянд, были друзьями либо добрыми знакомыми Зои Борисовны Томашевской. Ими также оказались и мои московские друзья — музыканты Элисо Вирсаладзе и Наташа Гутман.
Но было одно знакомство, которое Зоя Борисовна подарила мне как свое личное: вместе с Настей она взялась сопровождать меня на угол Шпалерной и Литейного — аккурат напротив Большого дома, как зовется в Питере местный КГБ, — к замечательному музыковеду Абраму Акимовичу Гозенпуду.
Невысокий и сгорбленный, в очках, которые мало помогали ему одолевать слепоту, Абрам Акимович на ощупь двигался в сопровождении молодой жены, ведя нас сквозь лабиринт из книжных шкафов и полок. Он являл собой — во всяком случае, в моих глазах — классический образец питерского интеллигента старого образца — в одежде, в манере говорить и держать себя, в подчеркнутой элегантности и явно неподдельной заинтересованности собеседниками.
Мне удалось снять многое из нашей беседы, и я не перестаю надеяться, что когда-нибудь смогу поделиться с читателями, а возможно, и со зрителями, теми записями, которые были сделаны при встречах с А. А. Гозенпудом и В. Уфляндом, Э. Кочергиным и Я. Гординым, а также с друзьями И. Бродского в США И. Ефимовым, В. Беломлинской и Л. Лосевым.
Мои родители. Ленинград, 1930-е гг.
Народный артист РСФСР А. Бениаминов. На портрете, подаренном мне при рождении, надпись: «Дорогому Андрею Юрьевичу в знак любви и пожелания счастья. А. Бениаминов».
Актер, режиссер, педагог В. Рейшвиц (Рощин).
Поэт В. Уфлянд. Снимок сделан мною на балконе квартиры Бродских на улице Пестеля.
Друзья И. Бродского Л. Штерн и М. Еремин.
С друзьями Иосифа Бродского Сергеем Шульцем…
…и Владимиром Герасимовым.
Отец с подругами-консерваторками А. Гецовой, Э. Подкаминер и Е. Браиловской («Нюркой», «Эмкой», «Женькой»).