В какой-то момент, а именно тогда, когда Мейерхольд ставил пьесу Маяковского «Клоп» с музыкой Шостаковича, дядя Пана заведовал музыкальной частью ГосТИМа. Уже в 60-е годы, разбирая архив, он обнаружил у себя автограф партитуры и вернул ноты автору.
В конце жизни Павел Михайлович преподавал искусство дирижирования на факультете военных дирижеров Московской консерватории, и все парады и прочие торжества на Красной площади озвучивались стараниями его учеников.
Младший из братьев — Лев — был моим любимцем. Он посвятил свою жизнь работе в музыкальной школе, воспитывал юных виолончелистов. Он был страстно увлечен любительской фотографией. Именно этому его увлечению я обязан снимками из моего детства.
Маме моей советское музыкальное искусство обязано рождением племянника, впоследствии выдающегося музыканта и педагога, основателя Квартета имени Бородина Валентина Александровича Берлинского. Дело в том, что мамин старший брат Александр влюбился в красавицу с синими глазами и роскошной косой Елизавету Попову-Кокоулину, и во время игры в «горелки» он попросил маму помочь ему и устроить дело так, чтобы он оказался в паре с этой девушкой. Мама, для которой помогать кому-то было призванием, охотно выполнила просьбу брата Сани, дальним последствием чего стало рождение моего двоюродного брата.
Между прочим, Кокоулины — фамилия иркутских предков Шостаковича по материнской линии, так что можно предположить, что мой двоюродный брат состоял в родстве с великим композитором, чьи квартеты и квинтет он исполнял при горячем одобрении автора.
Бабушка Раиса Яковлевна жила с нами с тех пор, как приехала в Москву из Иркутска после войны. Я тут же спросил ее, умеет ли она играть в футбол, и бабушка, кажется, в первый и последний раз своим ответом огорчила внука.
Она помнила и пересказывала мне исторические события из иркутской жизни — про грандиозные похороны отважных путешественников, погибших в северной экспедиции, и читала на память стихотворение «На гроб капитана Де-Лонга» (если я правильно пишу это имя).
Рассказывала также о приезде его императорского величества в Иркутск и о том, как одна горожанка бежала за экипажем и кричала: «Ура!», а потом упала наземь без сил и простонала вдогонку: «Чтобы мои враги так могли хлеб есть, как я могу кричать „ура“» (нынешние наши ура-патриоты так бы не оплошали!).
Семья отца оказалась в Иркутске вместе со ссыльным моим дедом Борисом Феликсовичем Хржановским. Очевидно, это было следствием решения тех органов, которые ведали перемещением ссыльных польских повстанцев, отсылая их все дальше на север и на восток. В Иркутск семья попала из вологодской ссылки. В Иркутске дед заведовал Восточно-Сибирским отделением издательства И. Сытина.
А венчался дед с невестой Варварой Ивановной Страховой в Казани. Там же у них родился и первенец, мой отец.
Бабушка была сиротой, подкинутой к богатому казанскому купцу и домовладельцу Смоленцеву, так что выражение «казанская сирота» можно было применить к ней в буквальном смысле. Однако сиротой она себя не чувствовала: ее одевали, обслуживали и обучали так же, как дочерей Смоленцевых. И замуж выдали, очевидно, с неплохим приданым.
Бабушка, в отличие от деда, имела прекрасный слух и хорошо знала весь оперный репертуар, так как ее зять, будучи интендантом Большого театра, уступил ей свою ложу, чем бабушка широко и с удовольствием пользовалась.
Время от времени она обсуждала со мной отдельные пассажи классических арий или целые монологи из пьес классического репертуара. Она знала на память почти всю заглавную роль из ростановского «Орленка», и я мог ориентироваться в ее настроении в зависимости от того, что у нас было сегодня в репертуаре:
Или:
«Генерала Топтыгина» бабушка разыгрывала в лицах, и я не могу сказать, чья роль ей удавалась больше.
Когда умер дед, отец забрал бабушку к нам. Обе бабушки жили в маленькой комнате, которую когда-то занимал я. А я спал на раскладушке в комнате, которая была и родительской спальней, и столовой, и гардеробной. Собираясь утром в институт, я слышал, как за дверью бабушки о чем-то оживленно беседуют. Из «их» комнаты доносились названия иркутских улиц — Дёгтевской, Четвертой Солдатской, и мирно погромыхивали крышки горшков…
…Получив начальное художественное образование в Иркутске, в школе знаменитого педагога Ивана Лавровича Копылова, в Ленинграде отец продолжил учебу, занимаясь попеременно у Петрова-Водкина, Малевича, Матюшина до тех пор, пока не попал в мастерскую Павла Николаевича Филонова. На всю жизнь сохранив добрые воспоминания о предыдущих учителях, он сделал окончательный выбор в пользу Филонова, и когда тот сформировал школу «Мастеров аналитического искусства» (МАИ), отец занял в ней достойное место. Но, несмотря на явные успехи в живописном искусстве и на похвалы Учителя, он еще раз решился на перемену участи.