Гарин был человеком стойких пристрастий как в жизни, так и в творчестве.
Если он что-нибудь ненавидел (именно ненавидел — нелюбовь была для него слишком вялой эмоцией), то ненависть эта была также стойкой.
Пошлость, фарисейство, мещанство Гарин ненавидел до дрожи, в буквальном смысле слова: когда он говорил о ком-нибудь из носителей этих качеств, его голос начинал вибрировать…
Гаринский взгляд всегда был нацелен на самое существо вопроса. Его интересовали психологические и социальные корни мещанства. И если он находил признаки этого явления даже в уважаемых, любимых им людях, его приговор бывал беспощадным. Из письма к Локшиной:
…Цареву устраивается пышная встреча. Мастер выписал автомобиль из Москвы и перекрасил в модный цвет. До чего надоели мне эти советские феодалы! Боже мой!..
Одной из своих приятельниц, актрисе Е. А. Тяпкиной, Гарин написал как-то:
Остерегайся заразить себя курортной или дачной идеологией — это говорю не как члену ВКП(б), а как актрисе…
«Увеличивающее стекло» всегда присутствовало во взгляде сатирика, каким бы неприметным ни представало перед ним мимикрирующее мещанство. Увидев как-то дачного соседа, гордо восседавшего на собственной веранде, Гарин заметил: «Кислород через трубочку сосет…» (сосед и впрямь походил на описанного у Пу Сунлина монаха, который любил предаваться «искусству вдыхания и выдыхания»).
Из сочинского санатория он пишет:
…Рядам за столам сидит кретин… с тремя сталинскими медальками и с рыжей жадной бабой… Он, наверное, какой-нибудь литтератор (так в тексте. — А X.). Мордочка у него зловредненькая и завистливая…
За этими меткими наблюдениями угадываются замечательные создания Гарина-сатирика: Гулячкин, Хлестаков, Альфред Тараканов, Апломбов, дьячок Савелий из «Ведьмы», Каин XVIII… Эти персонажи в чем-то родственны между собой. С тонкой проницательностью Гарин разглядел и выявил в них нечто общее — их мещанскую сущность. «Мещанство — вот ведущий интернационал», — прозорливо констатировал он в одном из писем к Локшиной более чем полвека тому назад.
Гарин всегда с удовольствием встречался со зрителями. Могу засвидетельствовать, что самый факт узнавания артиста — будь то на улице, или среди театральной публики, или, скажем, в такси (садясь в машину, Гарин, здороваясь с водителем, нередко слышал в ответ: «Здравствуйте, Эраст Павлович…» или «…товарищ Гарин»), — самый факт популярности не оставлял Гарина равнодушным. Но ему и в голову не могла прийти мысль об эксплуатации этой популярности или о необходимости как-то ее «отрабатывать». Там, где одного имени Гарина было бы достаточно — для того, например, чтобы попасть на труднодоступный спектакль, — принципиальное нежелание воспользоваться своей известностью делало для Гарина подобные цели практически недосягаемыми.
Его скромность граничила с застенчивостью. Еще в бытность его актером ГосТИМа к нему за кулисы приходили известные гастролеры-иностранцы, его хотели видеть К. С. Станиславский и М. А. Чехов, но Гарин всегда пытался уклониться от этих встреч.
С Зинаидой Николаевной Райх, женой В. Э. Мейерхольда, примой ГосТИМа, партнершей Гарина по многим спектаклям, он держался с подчеркнутой независимостью. Как-то Зинаида Николаевна попросила Гарина сделать надпись на его портрете.
— Но я же не тенор, чтобы давать автографы, — ответил Гарин. Райх у него на глазах порвала портрет…
Из письма Гарина к Локшиной от 12 мая 1932 года:
… с Зиной имели разговор… Она предложила билет на Казадезюса — идти с ней, или, говорит, я отдам билет другому. Я говорю: «Отдайте другому». Она: «Ты меня не любишь». Я: «Я не люблю Казадезюса».
И тут же — его ироническая самооценка:
Это меня очень радует, что я могу так шикарно изъясняться, совсем в стиле Дидро…
Но самое замечательное в доме — были поющие двери.
Самым замечательным местом в квартире Гариных на Смоленском бульваре была кухня.
Я помню ее с детства, помню ее запах, словно созданный для состязания в тонкости обоняния. (Где-то написано, что большими любителями и мастерами в подобных соревнованиях были И. А. Бунин и А. И. Куприн, на пари определявшие многослойный букет запахов, скажем, на пороге ресторанного зала «Праги» или «Славянского базара». Уверен, что на пороге гаринской кухни они также не остались бы без работы.) Там всегда пахло всеми травами и овощами, которые водятся на наших рынках, пахло в тот момент их существования, когда они разбухали, струясь, как водоросли, в кипящем мясном бульоне, перманентно варимом в гигантской зеленой кастрюле на случай кормежки не столько хозяев (один из которых предпочитал всем гастрономическим изыскам яичницу и сосиски, а другая ограничила свой рацион сыром, чаем и сигаретами «Новость», истребляемыми в таком количестве, что, кажется, целая фабрика должна была с трудом справляться с задачей обслуживания одного такого клиента), сколько непрерывной череды приходящих, забегающих, впархивающих и упархивающих, приносимых неведомыми ветрами, старых и новых, молодых и «со стажем», привлеченных давнишней любовью и неизменным хозяйским радушием гостей…